Пьер Стиппнльманс

1941 год. Мы собрались в каком-то поле с группой молодых парней. Мы все негодовали на фламандцев, сочувствующих врагу. Нам было совсем не понятно, как столько молодых добровольно присоединились к толпе, поддерживающей немецких оккупантов. Начали обсуждать, что нам по этому поводу делать и решили создать партизанскую группу. Писали листовки, критикующие немцев, и по вечерам засовывали их под двери соседям. И писали «Смерть коллаборационистам» и «Оккупантов вон» мелом на домах. Шли на брюстемское летное поле проверить, летали ли самолеты в Англию. Мы их считали и передавали информацию Пиетье, нашему вожаку. Благодаря нам люди просыпались, осознавали обстановку, начинали сопротивляться оккупантам и коллаборационистам. Мы были уверены, что немцы ни за что не смогут победить, что все идет по плану…пока двое наших главнокомандующих не проболтались и не передали список участников в нашем деле коллаборационистам.

25-ое мая 1943 года. Брата Фердинанда и меня задержала немецкая военная полиция у родного дома в городке Синт-Тройден фламандской провинции Лимбург, в шестидесяти километрах от Брюсселя. Фердинанду было двадцать, а мне восемнадцать. Нас задержали по подозрению в причастности к сопротивлению фашистским оккупантам. Привели на главную площадь вместе с шестьюдесятью другими членами нашей группы. Стояло два автобуса. В тот же день мы остановились у старой крепости, которую немцы занимали во время Первой мировой войны. Бреендонк – вот имя, которое мы никогда не забудем.

Когда мы сошли с автобуса, нас встретили два крепких эсэсовца. Фламандцы, как и мы, только они хотели поделить Бельгию, чтоб править Фландрией при поддержке фашистов. Они принялись издеваться над нами, смахивать шапки с головы. Нас окружили немецкие солдаты, навели на нас ружья. Фламандские эсэсовцы говорили, что мы позор для Фландрии. Затем начали бить каждого, кто попадался под руку. Нас заставили выстроиться в шесть рядов и маршировать в крепость. Побои не прекращались.

Рано утром нас вытолкнули наружу, дали воспользоваться туалетом. Туалет, собственно, два кирпича, лежащих на земле, а между ними - дырка. Нам поочередно давали присесть над ней, ровно две минуты каждому. У молодых еще более-менее получалось, а старики, изможденные голодом, падали в собственный кал.

Затем перед нами бросили лопаты, чтобы мы понесли их на работы. Заставили выкапывать крепость из грунта. Его мы грузили на телегу, перекатывали по рельсам на другую сторону моста и строили дамбы. Перед мостом лежал диск, прикрепленный к рельсам, с помощью которого мы вращали телегу и переводили ее на другие рельсы. Иногда телега спадала с рельс, потому что нам не доставало опыта, а подручные средства были чересчур жалкими . Тогда эсэсовцы принимались бить нас до тех пор, пока мы не вытаскивали телеги.

Мы постоянно голодали

На третий день в Бреендонке к нам в комнату запихнули троих. Одного разместили на нарах прямо над моей койкой. Арестанты говорили по-французски. Выяснилось, что они из Шарлеруа в Валлонии, на юге Бельгии. Я не очень понимал, что мой сосед рассказывал, но мог разобрать, что его вместе с другом арестовали за саботаж на железной дороге. Его до сих пор трясло. Он коммунист и участвовал в сопротивлении оккупантам. Дома я мало чего хорошего слышал про коммунистов в церкви, но этот мужик попросил меня помолиться с ним. Чтобы католик и коммунист молились вместе! Для меня это было невообразимым. Мужик мне рассказал про свою жизнь, но, к сожалению, я не понял половину его рассказа. Мы так провели всю ночь: он мне все рассказывал и рассказывал, держась за мои руки.

Около четырех часов утра дверь в комнату распахнулась, и появился лейтенант. Он назвал номера трех новых пленных и прочел им приговоры по-немецки - на языке, который они не понимали. Их приговорили к смерти. Через полчаса раздались выстрелы. Наших друзей из Шарлеруа не стало.

Мы постоянно голодали. Только о еде и думали и мало о чем другом говорили. Не важно, что нам попадалось в руки, мы сразу же это съедали. На дворе крепости стояло два амбара, где делали перекличку. Животным было куда лучше, чем нам – их откармливали, а нас морили голодом.

В один день нам с Германом, моим другом, получилось попасть в амбары. Мы мало чего нашли поесть, но быстро спрятали пару листочков цветной капусты за пазуху и поспешили обратно. Старик фермер, ухаживающий за животными, был в бешенстве, обнаружив, что не хватало корма, и принялся угрожать мальчишкам киркой. Один из эсэсовцев Де Бодт поймал нас. «Вывернуть карманы, свиньи!» – крикнул он. На наших куртках карманов не было – срезали. Но когда я прикинулся, что засовываю руку в карман, листик цветной капусты выпал. Он закричал на меня: «Вор! Крадет у Третьего рейха!» В бешенстве он накинулся на меня. Я упал на землю. Он заорал: «Встать!» Но я не мог. Он принялся меня лягать, пока я не потерял сознание. Позже я узнал, что мои друзья перетащили меня в крепость. Боль в боку была мучительной. Мне постоянно надо было писать, моча стала красной. Так как доктора для заключенных не было, я четыре месяца писал кровью.

В Бреендонке меня часто допрашивали в гестапо: хотели доказать, что я участвовал в вооруженном сопротивлении. Я отказывался говорить, и меня били дубинкой по голове до тех пор, пока я не падал. Допросы не прекращались.

Всех, кого отпускали из Бреендонка,
заставляли подписать бумагу

По ночам в Бреендонке мы сидели под окном нашей комнаты, глядели за решетку. Время от времени мы замечали эсэсовца на дозоре. Иногда они присаживались поговорить с нами. Один из них рассказывал нам о боксерском поединке между Карэлом Сийсом и немцем Максом Шмелингом. Мало-помалу мы с ним подружились и даже осмеливались поддразнивать его, говорить, что немцы никогда не смогут победить. Он был немного туповат и однажды рассказал нам, как другие парни смогли получить свою свободу.

Некоторые из них дружили с коллаборационистами, которых они попросили замолвить за них словечко. Другие давали взятки. Всех, кого отпускали из Бреендонка, заставляли подписать бумагу, что они никому не расскажут о том, что там видели и слышали. Также отпущенные на свободу под угрозой ареста обещали никогда больше не противостоять фашистам. Родители мальчиков узнали о том, что происходило в Бреендонке, только после завершения войны.

В одну из ночей – я уже сидел в Бреендонке три месяца – эсэсовец нам сообщил, что через пару дней нашу группу вышлют в Германию. Не так уж плохо, подумали мы: надеялись, что там нам будет лучше. Через два дня нам приказали вымыться и вернуть одежду. Мы были тощие-тощие, но все равно обрадовались. Наконец появилась возможность покинуть эту дыру. Мы были освобождены от охранников-варваров с лозунгом “Gott mit uns” на ремнях. Коли Бог был с ними, кто же с нами-то был? День и ночь мы молились о свободе, но только спустя три долгих месяца получили ответ.

Когда наконец пришел тот день, казалось, что мы целую вечность шли по длинным коридорам до ворот крепости, где нас ждал немецкий грузовик. Нас было тридцать, и мы помогали друг другу забираться в машину – прыгали от радости! Но мы не подозревали, что впереди.

Нас увезли в Папенбург на востоке, а затем в концлагерь Эстервеген на грузовике. Это был один из первых лагерей, где заключали врагов национал-социализма. На одной стороне лагеря селили немецких узников, на другой – бельгийцев и французов, многие из которых были из высших слоев общества: члены парламента, графы, бароны, инженеры и профессоры.

В Эстервегене я познакомился с Жаном де Костером, один из тех, кто не вернулся домой после окончания войны. Он был офицером в наших бараках. Я рассказал ему, что три месяца писал кровью. Он знал всех, все мог достать, добыл мне таблеток для почек. Сначала моча стала синей вместо красной, но наконец, четырнадцать дней спустя, кровотечение прекратилось. Я часто вспоминал Жана де Костера: он мне спас жизнь, но не сумел спасти свою.

Через пять месяцев нас перевели в Боргермор, лагерь для немецких политзаключенных с 1933 года. А через пять дней нас повезли в Стрелиц на польской границе. Еще позже мы оказались в наихудшем лагере, где охранники загоняли нас в бараки дубинками. Назывался Гросс-Розен.

С нами обращались как с животными

Двадцать тысяч мужчин и женщин были загнаны в маленькую зону размером с два футбольных поля, огороженную колючей проволокой. Ширина нашей общаги – всего лишь два с половиной метра. По ночам нам не давали открывать окна, и по утрам мы часто обнаруживали трупы наших задохнувшихся товарищей. Днем муштра. Кепку надели, сняли, марш, на пол, встали, марш, на пол… и так до полного изнеможения. Старики не могли долго продержаться: лежали на земле, пока их забивали до смерти. По вечерам нас отпускали в бараки, где давали чашку супа с куском хлеба. Рассчитывалось, что хлеб был на утро, но никто, конечно же, не мог так долго продержаться.

С нами обращались как с животными. Закон единый: каждый за себя. Плачевная участь. Но у нас не было сил плакать. Так проходили дни. Чем больше заключенных умирало, тем больше места для сна оставалось выжившим. Скоро всех моих соотечественников, приведенных в Гросс-Розен, поубивали. Других слов нет.

Через пару недель мы покинули лагерь. Сначала вернулись на запад, к Нордхаузену, затем в деревню около Ильфельд. Вскоре нас запихнули на очередной поезд и оставили без пищи и воды, как прежде. Когда уезжали, мы видели, как жители и офицеры бежали из Ильфельда, спасаясь от бомбежки в Нордхаузене.

Поезд медленно прокрадывался через горы, пока не остановился на маленькой станции посреди поля в Миэсте: закончилось топливо. На станции было трое рельсовых путей да домик, где мужик переводил стрелки. Пока я перетаскивал труп одного из узников, умершего в поезде, в последний вагон, стрелочник – немец – подозвал меня к себе и дал кусок хлеба. Такого никогда со мной не бывало!

Как красиво там было. Леса, луга кругом. Первые листочки прорастали на деревьях, зеленые ростки пробивались через почву. Вдруг нас атаковал американский самолет. Все, включая немецких охранников, кинулись подальше от поезда спасаться. После атаки нас выстроили и повели. Некоторые шли босиком, ноги себе изрезали, замедляли конвой. Охранники кричали: «Быстрей, быстрей!» Кто жаловался, тому пулю в шею.

Ночью снаружи были слышны страшные драки.
Казалось, танки союзников приближались

Пройдя так пару дней, подошли к деревне. Совершенно замученные, мы пошли искать тихое место, чтобы растянуться на траве. Мы побрели позади конвоя, никто за нами не следил. Было темно-темно, но я мог разглядеть глаза огромной птицы, сидящей на стене церковного кладбища. Глаза горели, призывали нас подойти. Птица полетела над кладбищем, будто маня за собой. Мой брат Ферд и приятель Роджер молча подошли ко мне. За углом кладбища была брешь в колючей проволоке. Я вскарабкался по стене, Ферд с Роджером – за мной. Кувыркаясь, перевалил через стену, поджав колени. К счастью, было не очень высоко. Ферд с Роджером упали рядом как два мешка с мукой, мы проползли между крестами. И вдруг застыли.

– Неужели получилось? – подумали мы. – Неужели мы удрали, и никто не заметил?

Я дрожал от возбуждения, трясся от холода, до нитки промок от пота. Сердце тяжело колотилось, дышал так быстро, что казалось вот-вот помру. Не знаю, как долго мы там пролежали. Казалось, вечность. Неожиданно мы услышали, как один из охранников на другой стороне стены прошипел: «Встать! Быстро! Давай! Давай! Дальше!» Послышался топот ботинок по мощенной дороге. Шум конвоя медленно затихал. Вдали раздался выстрел: какой-то другой парень, которому, видимо, не посчастливилось. Мы убежали от крика эсэсовцев, от ужасного лая их собак. Нам более не надо было маршировать. Мы могли передвигаться с собственной скоростью. Не приходилось больше бояться, что нас убьют.

Следующие пару дней мы провели в поисках пищи, избегая домом и улиц. Однажды случайно наткнулись на четверых солдат, но они нас отпустили – просто так.

Наконец мы нашли фабрику, чтоб спрятаться, нашли там и кур. Ночью снаружи были слышны страшные драки. Казалось, танки союзников приближались. Почему же тогда фашисты не сдавались? Вдруг мы услыхали, как дверь фабрики захлопнулась. Увидали, как мужик наполнял мешок всякими материалами, которые там хранились. Мы не посмели высунуться.

Прошла пара минут. Мы решили, что кому-нибудь стоило бы выйти и понять, что там происходит. Выбрали Ферда.

Долго он не возвращался. Я прошептал: «А вдруг его задержали?»

– Молчи, Пьет! – пробормотал Роджер. – Что ж ты такой пессимист, а? Выстрелов давно не было. Солдаты-то наверно уже ушли.

Напряженное молчание.

– Слышишь? – Роджер внезапно шепнул. – Кто-то там поет?

– Да! Это Ферд! Должно быть, он поймал курицу!

– Не курицу, ребята! – воскликнул Ферд. – Американца! Я попытался с ним заговорить, но он меня не понял. Но выходите, выходите! Нас освободили!

Освободили? Освободили!

Мы принялись плясать и обнимать друг друга как ненормальные. Солдаты союзников нас встретили. Мы им махали и пальцами показывали «Викторию». Это было 14-ое апреля 1945 года. Мы выжили!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Когда нас задержали в 1943 году, все рассказывали родителям, что мы зря участвовали в сопротивлении. Когда же мы вернулись домой, наши «смелые» соседи первыми нас встретили и поздравили, как героев. Они якобы тоже участвовали в сопротивлении. Многие из них, мы были уверены, воспользовались контрабандными продуктами во время оккупации. Но это нас сильно не беспокоило, мы праздновали конец наших испытаний.

Мы все разбежались после войны. Сколько померло во время этой ужасной войны? Настал мир в Европе, но надолго ли? Всего лишь пару лет спустя, две державы, прежде союзники, победившие фашистов, настроили свое оружие друг на друга и принялись выяснять, у кого больше ракет. Сколько жизней потеряно. Больше друзей нет – одни враги.

Шли годы. Мне постоянно снились ужасы войны. Я просыпался, трясся, вспоминая разрушения, которые видел своими глазами. Каждый раз жене приходилось меня успокаивать. И каждый раз я себя спрашивал, было ли это наяву? Или просто кошмар?

1941 год. Мы собрались в каком-то поле с группой молодых парней. Мы все негодовали на фламандцев, сочувствующих врагу. Нам было совсем не понятно, как столько молодых добровольно присоединились к толпе, поддерживающей немецких оккупантов. Начали обсуждать, что нам по этому поводу делать и решили создать партизанскую группу. Писали листовки, критикующие немцев, и по вечерам засовывали их под двери соседям. И писали «Смерть коллаборационистам» и «Оккупантов вон» мелом на домах. Шли на брюстемское летное поле проверить, летали ли самолеты в Англию. Мы их считали и передавали информацию Пиетье, нашему вожаку. Благодаря нам люди просыпались, осознавали обстановку, начинали сопротивляться оккупантам и коллаборационистам. Мы были уверены, что немцы ни за что не смогут победить, что все идет по плану…пока двое наших главнокомандующих не проболтались и не передали список участников в нашем деле коллаборационистам.

25-ое мая 1943 года. Брата Фердинанда и меня задержала немецкая военная полиция у родного дома в городке Синт-Тройден фламандской провинции Лимбург, в шестидесяти километрах от Брюсселя. Фердинанду было двадцать, а мне восемнадцать. Нас задержали по подозрению в причастности к сопротивлению фашистским оккупантам. Привели на главную площадь вместе с шестьюдесятью другими членами нашей группы. Стояло два автобуса. В тот же день мы остановились у старой крепости, которую немцы занимали во время Первой мировой войны. Бреендонк – вот имя, которое мы никогда не забудем.

Когда мы сошли с автобуса, нас встретили два крепких эсэсовца. Фламандцы, как и мы, только они хотели поделить Бельгию, чтоб править Фландрией при поддержке фашистов. Они принялись издеваться над нами, смахивать шапки с головы. Нас окружили немецкие солдаты, навели на нас ружья. Фламандские эсэсовцы говорили, что мы позор для Фландрии. Затем начали бить каждого, кто попадался под руку. Нас заставили выстроиться в шесть рядов и маршировать в крепость. Побои не прекращались.

Рано утром нас вытолкнули наружу, дали воспользоваться туалетом. Туалет, собственно, два кирпича, лежащих на земле, а между ними - дырка. Нам поочередно давали присесть над ней, ровно две минуты каждому. У молодых еще более-менее получалось, а старики, изможденные голодом, падали в собственный кал.

Затем перед нами бросили лопаты, чтобы мы понесли их на работы. Заставили выкапывать крепость из грунта. Его мы грузили на телегу, перекатывали по рельсам на другую сторону моста и строили дамбы. Перед мостом лежал диск, прикрепленный к рельсам, с помощью которого мы вращали телегу и переводили ее на другие рельсы. Иногда телега спадала с рельс, потому что нам не доставало опыта, а подручные средства были чересчур жалкими . Тогда эсэсовцы принимались бить нас до тех пор, пока мы не вытаскивали телеги.

Мы постоянно голодали

На третий день в Бреендонке к нам в комнату запихнули троих. Одного разместили на нарах прямо над моей койкой. Арестанты говорили по-французски. Выяснилось, что они из Шарлеруа в Валлонии, на юге Бельгии. Я не очень понимал, что мой сосед рассказывал, но мог разобрать, что его вместе с другом арестовали за саботаж на железной дороге. Его до сих пор трясло. Он коммунист и участвовал в сопротивлении оккупантам. Дома я мало чего хорошего слышал про коммунистов в церкви, но этот мужик попросил меня помолиться с ним. Чтобы католик и коммунист молились вместе! Для меня это было невообразимым. Мужик мне рассказал про свою жизнь, но, к сожалению, я не понял половину его рассказа. Мы так провели всю ночь: он мне все рассказывал и рассказывал, держась за мои руки.

Около четырех часов утра дверь в комнату распахнулась, и появился лейтенант. Он назвал номера трех новых пленных и прочел им приговоры по-немецки - на языке, который они не понимали. Их приговорили к смерти. Через полчаса раздались выстрелы. Наших друзей из Шарлеруа не стало.

Мы постоянно голодали. Только о еде и думали и мало о чем другом говорили. Не важно, что нам попадалось в руки, мы сразу же это съедали. На дворе крепости стояло два амбара, где делали перекличку. Животным было куда лучше, чем нам – их откармливали, а нас морили голодом.

В один день нам с Германом, моим другом, получилось попасть в амбары. Мы мало чего нашли поесть, но быстро спрятали пару листочков цветной капусты за пазуху и поспешили обратно. Старик фермер, ухаживающий за животными, был в бешенстве, обнаружив, что не хватало корма, и принялся угрожать мальчишкам киркой. Один из эсэсовцев Де Бодт поймал нас. «Вывернуть карманы, свиньи!» – крикнул он. На наших куртках карманов не было – срезали. Но когда я прикинулся, что засовываю руку в карман, листик цветной капусты выпал. Он закричал на меня: «Вор! Крадет у Третьего рейха!» В бешенстве он накинулся на меня. Я упал на землю. Он заорал: «Встать!» Но я не мог. Он принялся меня лягать, пока я не потерял сознание. Позже я узнал, что мои друзья перетащили меня в крепость. Боль в боку была мучительной. Мне постоянно надо было писать, моча стала красной. Так как доктора для заключенных не было, я четыре месяца писал кровью.

В Бреендонке меня часто допрашивали в гестапо: хотели доказать, что я участвовал в вооруженном сопротивлении. Я отказывался говорить, и меня били дубинкой по голове до тех пор, пока я не падал. Допросы не прекращались.

Всех, кого отпускали из Бреендонка,
заставляли подписать бумагу

По ночам в Бреендонке мы сидели под окном нашей комнаты, глядели за решетку. Время от времени мы замечали эсэсовца на дозоре. Иногда они присаживались поговорить с нами. Один из них рассказывал нам о боксерском поединке между Карэлом Сийсом и немцем Максом Шмелингом. Мало-помалу мы с ним подружились и даже осмеливались поддразнивать его, говорить, что немцы никогда не смогут победить. Он был немного туповат и однажды рассказал нам, как другие парни смогли получить свою свободу.

Некоторые из них дружили с коллаборационистами, которых они попросили замолвить за них словечко. Другие давали взятки. Всех, кого отпускали из Бреендонка, заставляли подписать бумагу, что они никому не расскажут о том, что там видели и слышали. Также отпущенные на свободу под угрозой ареста обещали никогда больше не противостоять фашистам. Родители мальчиков узнали о том, что происходило в Бреендонке, только после завершения войны.

В одну из ночей – я уже сидел в Бреендонке три месяца – эсэсовец нам сообщил, что через пару дней нашу группу вышлют в Германию. Не так уж плохо, подумали мы: надеялись, что там нам будет лучше. Через два дня нам приказали вымыться и вернуть одежду. Мы были тощие-тощие, но все равно обрадовались. Наконец появилась возможность покинуть эту дыру. Мы были освобождены от охранников-варваров с лозунгом “Gott mit uns” на ремнях. Коли Бог был с ними, кто же с нами-то был? День и ночь мы молились о свободе, но только спустя три долгих месяца получили ответ.

Когда наконец пришел тот день, казалось, что мы целую вечность шли по длинным коридорам до ворот крепости, где нас ждал немецкий грузовик. Нас было тридцать, и мы помогали друг другу забираться в машину – прыгали от радости! Но мы не подозревали, что впереди.

Нас увезли в Папенбург на востоке, а затем в концлагерь Эстервеген на грузовике. Это был один из первых лагерей, где заключали врагов национал-социализма. На одной стороне лагеря селили немецких узников, на другой – бельгийцев и французов, многие из которых были из высших слоев общества: члены парламента, графы, бароны, инженеры и профессоры.

В Эстервегене я познакомился с Жаном де Костером, один из тех, кто не вернулся домой после окончания войны. Он был офицером в наших бараках. Я рассказал ему, что три месяца писал кровью. Он знал всех, все мог достать, добыл мне таблеток для почек. Сначала моча стала синей вместо красной, но наконец, четырнадцать дней спустя, кровотечение прекратилось. Я часто вспоминал Жана де Костера: он мне спас жизнь, но не сумел спасти свою.

Через пять месяцев нас перевели в Боргермор, лагерь для немецких политзаключенных с 1933 года. А через пять дней нас повезли в Стрелиц на польской границе. Еще позже мы оказались в наихудшем лагере, где охранники загоняли нас в бараки дубинками. Назывался Гросс-Розен.

С нами обращались как с животными

Двадцать тысяч мужчин и женщин были загнаны в маленькую зону размером с два футбольных поля, огороженную колючей проволокой. Ширина нашей общаги – всего лишь два с половиной метра. По ночам нам не давали открывать окна, и по утрам мы часто обнаруживали трупы наших задохнувшихся товарищей. Днем муштра. Кепку надели, сняли, марш, на пол, встали, марш, на пол… и так до полного изнеможения. Старики не могли долго продержаться: лежали на земле, пока их забивали до смерти. По вечерам нас отпускали в бараки, где давали чашку супа с куском хлеба. Рассчитывалось, что хлеб был на утро, но никто, конечно же, не мог так долго продержаться.

С нами обращались как с животными. Закон единый: каждый за себя. Плачевная участь. Но у нас не было сил плакать. Так проходили дни. Чем больше заключенных умирало, тем больше места для сна оставалось выжившим. Скоро всех моих соотечественников, приведенных в Гросс-Розен, поубивали. Других слов нет.

Через пару недель мы покинули лагерь. Сначала вернулись на запад, к Нордхаузену, затем в деревню около Ильфельд. Вскоре нас запихнули на очередной поезд и оставили без пищи и воды, как прежде. Когда уезжали, мы видели, как жители и офицеры бежали из Ильфельда, спасаясь от бомбежки в Нордхаузене.

Поезд медленно прокрадывался через горы, пока не остановился на маленькой станции посреди поля в Миэсте: закончилось топливо. На станции было трое рельсовых путей да домик, где мужик переводил стрелки. Пока я перетаскивал труп одного из узников, умершего в поезде, в последний вагон, стрелочник – немец – подозвал меня к себе и дал кусок хлеба. Такого никогда со мной не бывало!

Как красиво там было. Леса, луга кругом. Первые листочки прорастали на деревьях, зеленые ростки пробивались через почву. Вдруг нас атаковал американский самолет. Все, включая немецких охранников, кинулись подальше от поезда спасаться. После атаки нас выстроили и повели. Некоторые шли босиком, ноги себе изрезали, замедляли конвой. Охранники кричали: «Быстрей, быстрей!» Кто жаловался, тому пулю в шею.

Ночью снаружи были слышны страшные драки.
Казалось, танки союзников приближались

Пройдя так пару дней, подошли к деревне. Совершенно замученные, мы пошли искать тихое место, чтобы растянуться на траве. Мы побрели позади конвоя, никто за нами не следил. Было темно-темно, но я мог разглядеть глаза огромной птицы, сидящей на стене церковного кладбища. Глаза горели, призывали нас подойти. Птица полетела над кладбищем, будто маня за собой. Мой брат Ферд и приятель Роджер молча подошли ко мне. За углом кладбища была брешь в колючей проволоке. Я вскарабкался по стене, Ферд с Роджером – за мной. Кувыркаясь, перевалил через стену, поджав колени. К счастью, было не очень высоко. Ферд с Роджером упали рядом как два мешка с мукой, мы проползли между крестами. И вдруг застыли.

– Неужели получилось? – подумали мы. – Неужели мы удрали, и никто не заметил?

Я дрожал от возбуждения, трясся от холода, до нитки промок от пота. Сердце тяжело колотилось, дышал так быстро, что казалось вот-вот помру. Не знаю, как долго мы там пролежали. Казалось, вечность. Неожиданно мы услышали, как один из охранников на другой стороне стены прошипел: «Встать! Быстро! Давай! Давай! Дальше!» Послышался топот ботинок по мощенной дороге. Шум конвоя медленно затихал. Вдали раздался выстрел: какой-то другой парень, которому, видимо, не посчастливилось. Мы убежали от крика эсэсовцев, от ужасного лая их собак. Нам более не надо было маршировать. Мы могли передвигаться с собственной скоростью. Не приходилось больше бояться, что нас убьют.

Следующие пару дней мы провели в поисках пищи, избегая домом и улиц. Однажды случайно наткнулись на четверых солдат, но они нас отпустили – просто так.

Наконец мы нашли фабрику, чтоб спрятаться, нашли там и кур. Ночью снаружи были слышны страшные драки. Казалось, танки союзников приближались. Почему же тогда фашисты не сдавались? Вдруг мы услыхали, как дверь фабрики захлопнулась. Увидали, как мужик наполнял мешок всякими материалами, которые там хранились. Мы не посмели высунуться.

Прошла пара минут. Мы решили, что кому-нибудь стоило бы выйти и понять, что там происходит. Выбрали Ферда.

Долго он не возвращался. Я прошептал: «А вдруг его задержали?»

– Молчи, Пьет! – пробормотал Роджер. – Что ж ты такой пессимист, а? Выстрелов давно не было. Солдаты-то наверно уже ушли.

Напряженное молчание.

– Слышишь? – Роджер внезапно шепнул. – Кто-то там поет?

– Да! Это Ферд! Должно быть, он поймал курицу!

– Не курицу, ребята! – воскликнул Ферд. – Американца! Я попытался с ним заговорить, но он меня не понял. Но выходите, выходите! Нас освободили!

Освободили? Освободили!

Мы принялись плясать и обнимать друг друга как ненормальные. Солдаты союзников нас встретили. Мы им махали и пальцами показывали «Викторию». Это было 14-ое апреля 1945 года. Мы выжили!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Когда нас задержали в 1943 году, все рассказывали родителям, что мы зря участвовали в сопротивлении. Когда же мы вернулись домой, наши «смелые» соседи первыми нас встретили и поздравили, как героев. Они якобы тоже участвовали в сопротивлении. Многие из них, мы были уверены, воспользовались контрабандными продуктами во время оккупации. Но это нас сильно не беспокоило, мы праздновали конец наших испытаний.

Мы все разбежались после войны. Сколько померло во время этой ужасной войны? Настал мир в Европе, но надолго ли? Всего лишь пару лет спустя, две державы, прежде союзники, победившие фашистов, настроили свое оружие друг на друга и принялись выяснять, у кого больше ракет. Сколько жизней потеряно. Больше друзей нет – одни враги.

Шли годы. Мне постоянно снились ужасы войны. Я просыпался, трясся, вспоминая разрушения, которые видел своими глазами. Каждый раз жене приходилось меня успокаивать. И каждый раз я себя спрашивал, было ли это наяву? Или просто кошмар?

1941 год. Мы собрались в каком-то поле с группой молодых парней. Мы все негодовали на фламандцев, сочувствующих врагу. Нам было совсем не понятно, как столько молодых добровольно присоединились к толпе, поддерживающей немецких оккупантов. Начали обсуждать, что нам по этому поводу делать и решили создать партизанскую группу. Писали листовки, критикующие немцев, и по вечерам засовывали их под двери соседям. И писали «Смерть коллаборационистам» и «Оккупантов вон» мелом на домах. Шли на брюстемское летное поле проверить, летали ли самолеты в Англию. Мы их считали и передавали информацию Пиетье, нашему вожаку. Благодаря нам люди просыпались, осознавали обстановку, начинали сопротивляться оккупантам и коллаборационистам. Мы были уверены, что немцы ни за что не смогут победить, что все идет по плану…пока двое наших главнокомандующих не проболтались и не передали список участников в нашем деле коллаборационистам.

25-ое мая 1943 года. Брата Фердинанда и меня задержала немецкая военная полиция у родного дома в городке Синт-Тройден фламандской провинции Лимбург, в шестидесяти километрах от Брюсселя. Фердинанду было двадцать, а мне восемнадцать. Нас задержали по подозрению в причастности к сопротивлению фашистским оккупантам. Привели на главную площадь вместе с шестьюдесятью другими членами нашей группы. Стояло два автобуса. В тот же день мы остановились у старой крепости, которую немцы занимали во время Первой мировой войны. Бреендонк – вот имя, которое мы никогда не забудем.

Когда мы сошли с автобуса, нас встретили два крепких эсэсовца. Фламандцы, как и мы, только они хотели поделить Бельгию, чтоб править Фландрией при поддержке фашистов. Они принялись издеваться над нами, смахивать шапки с головы. Нас окружили немецкие солдаты, навели на нас ружья. Фламандские эсэсовцы говорили, что мы позор для Фландрии. Затем начали бить каждого, кто попадался под руку. Нас заставили выстроиться в шесть рядов и маршировать в крепость. Побои не прекращались.

Рано утром нас вытолкнули наружу, дали воспользоваться туалетом. Туалет, собственно, два кирпича, лежащих на земле, а между ними - дырка. Нам поочередно давали присесть над ней, ровно две минуты каждому. У молодых еще более-менее получалось, а старики, изможденные голодом, падали в собственный кал.

Затем перед нами бросили лопаты, чтобы мы понесли их на работы. Заставили выкапывать крепость из грунта. Его мы грузили на телегу, перекатывали по рельсам на другую сторону моста и строили дамбы. Перед мостом лежал диск, прикрепленный к рельсам, с помощью которого мы вращали телегу и переводили ее на другие рельсы. Иногда телега спадала с рельс, потому что нам не доставало опыта, а подручные средства были чересчур жалкими . Тогда эсэсовцы принимались бить нас до тех пор, пока мы не вытаскивали телеги.

Мы постоянно голодали

На третий день в Бреендонке к нам в комнату запихнули троих. Одного разместили на нарах прямо над моей койкой. Арестанты говорили по-французски. Выяснилось, что они из Шарлеруа в Валлонии, на юге Бельгии. Я не очень понимал, что мой сосед рассказывал, но мог разобрать, что его вместе с другом арестовали за саботаж на железной дороге. Его до сих пор трясло. Он коммунист и участвовал в сопротивлении оккупантам. Дома я мало чего хорошего слышал про коммунистов в церкви, но этот мужик попросил меня помолиться с ним. Чтобы католик и коммунист молились вместе! Для меня это было невообразимым. Мужик мне рассказал про свою жизнь, но, к сожалению, я не понял половину его рассказа. Мы так провели всю ночь: он мне все рассказывал и рассказывал, держась за мои руки.

Около четырех часов утра дверь в комнату распахнулась, и появился лейтенант. Он назвал номера трех новых пленных и прочел им приговоры по-немецки - на языке, который они не понимали. Их приговорили к смерти. Через полчаса раздались выстрелы. Наших друзей из Шарлеруа не стало.

Мы постоянно голодали. Только о еде и думали и мало о чем другом говорили. Не важно, что нам попадалось в руки, мы сразу же это съедали. На дворе крепости стояло два амбара, где делали перекличку. Животным было куда лучше, чем нам – их откармливали, а нас морили голодом.

В один день нам с Германом, моим другом, получилось попасть в амбары. Мы мало чего нашли поесть, но быстро спрятали пару листочков цветной капусты за пазуху и поспешили обратно. Старик фермер, ухаживающий за животными, был в бешенстве, обнаружив, что не хватало корма, и принялся угрожать мальчишкам киркой. Один из эсэсовцев Де Бодт поймал нас. «Вывернуть карманы, свиньи!» – крикнул он. На наших куртках карманов не было – срезали. Но когда я прикинулся, что засовываю руку в карман, листик цветной капусты выпал. Он закричал на меня: «Вор! Крадет у Третьего рейха!» В бешенстве он накинулся на меня. Я упал на землю. Он заорал: «Встать!» Но я не мог. Он принялся меня лягать, пока я не потерял сознание. Позже я узнал, что мои друзья перетащили меня в крепость. Боль в боку была мучительной. Мне постоянно надо было писать, моча стала красной. Так как доктора для заключенных не было, я четыре месяца писал кровью.

В Бреендонке меня часто допрашивали в гестапо: хотели доказать, что я участвовал в вооруженном сопротивлении. Я отказывался говорить, и меня били дубинкой по голове до тех пор, пока я не падал. Допросы не прекращались.

Всех, кого отпускали из Бреендонка,
заставляли подписать бумагу

По ночам в Бреендонке мы сидели под окном нашей комнаты, глядели за решетку. Время от времени мы замечали эсэсовца на дозоре. Иногда они присаживались поговорить с нами. Один из них рассказывал нам о боксерском поединке между Карэлом Сийсом и немцем Максом Шмелингом. Мало-помалу мы с ним подружились и даже осмеливались поддразнивать его, говорить, что немцы никогда не смогут победить. Он был немного туповат и однажды рассказал нам, как другие парни смогли получить свою свободу.

Некоторые из них дружили с коллаборационистами, которых они попросили замолвить за них словечко. Другие давали взятки. Всех, кого отпускали из Бреендонка, заставляли подписать бумагу, что они никому не расскажут о том, что там видели и слышали. Также отпущенные на свободу под угрозой ареста обещали никогда больше не противостоять фашистам. Родители мальчиков узнали о том, что происходило в Бреендонке, только после завершения войны.

В одну из ночей – я уже сидел в Бреендонке три месяца – эсэсовец нам сообщил, что через пару дней нашу группу вышлют в Германию. Не так уж плохо, подумали мы: надеялись, что там нам будет лучше. Через два дня нам приказали вымыться и вернуть одежду. Мы были тощие-тощие, но все равно обрадовались. Наконец появилась возможность покинуть эту дыру. Мы были освобождены от охранников-варваров с лозунгом “Gott mit uns” на ремнях. Коли Бог был с ними, кто же с нами-то был? День и ночь мы молились о свободе, но только спустя три долгих месяца получили ответ.

Когда наконец пришел тот день, казалось, что мы целую вечность шли по длинным коридорам до ворот крепости, где нас ждал немецкий грузовик. Нас было тридцать, и мы помогали друг другу забираться в машину – прыгали от радости! Но мы не подозревали, что впереди.

Нас увезли в Папенбург на востоке, а затем в концлагерь Эстервеген на грузовике. Это был один из первых лагерей, где заключали врагов национал-социализма. На одной стороне лагеря селили немецких узников, на другой – бельгийцев и французов, многие из которых были из высших слоев общества: члены парламента, графы, бароны, инженеры и профессоры.

В Эстервегене я познакомился с Жаном де Костером, один из тех, кто не вернулся домой после окончания войны. Он был офицером в наших бараках. Я рассказал ему, что три месяца писал кровью. Он знал всех, все мог достать, добыл мне таблеток для почек. Сначала моча стала синей вместо красной, но наконец, четырнадцать дней спустя, кровотечение прекратилось. Я часто вспоминал Жана де Костера: он мне спас жизнь, но не сумел спасти свою.

Через пять месяцев нас перевели в Боргермор, лагерь для немецких политзаключенных с 1933 года. А через пять дней нас повезли в Стрелиц на польской границе. Еще позже мы оказались в наихудшем лагере, где охранники загоняли нас в бараки дубинками. Назывался Гросс-Розен.

С нами обращались как с животными

Двадцать тысяч мужчин и женщин были загнаны в маленькую зону размером с два футбольных поля, огороженную колючей проволокой. Ширина нашей общаги – всего лишь два с половиной метра. По ночам нам не давали открывать окна, и по утрам мы часто обнаруживали трупы наших задохнувшихся товарищей. Днем муштра. Кепку надели, сняли, марш, на пол, встали, марш, на пол… и так до полного изнеможения. Старики не могли долго продержаться: лежали на земле, пока их забивали до смерти. По вечерам нас отпускали в бараки, где давали чашку супа с куском хлеба. Рассчитывалось, что хлеб был на утро, но никто, конечно же, не мог так долго продержаться.

С нами обращались как с животными. Закон единый: каждый за себя. Плачевная участь. Но у нас не было сил плакать. Так проходили дни. Чем больше заключенных умирало, тем больше места для сна оставалось выжившим. Скоро всех моих соотечественников, приведенных в Гросс-Розен, поубивали. Других слов нет.

Через пару недель мы покинули лагерь. Сначала вернулись на запад, к Нордхаузену, затем в деревню около Ильфельд. Вскоре нас запихнули на очередной поезд и оставили без пищи и воды, как прежде. Когда уезжали, мы видели, как жители и офицеры бежали из Ильфельда, спасаясь от бомбежки в Нордхаузене.

Поезд медленно прокрадывался через горы, пока не остановился на маленькой станции посреди поля в Миэсте: закончилось топливо. На станции было трое рельсовых путей да домик, где мужик переводил стрелки. Пока я перетаскивал труп одного из узников, умершего в поезде, в последний вагон, стрелочник – немец – подозвал меня к себе и дал кусок хлеба. Такого никогда со мной не бывало!

Как красиво там было. Леса, луга кругом. Первые листочки прорастали на деревьях, зеленые ростки пробивались через почву. Вдруг нас атаковал американский самолет. Все, включая немецких охранников, кинулись подальше от поезда спасаться. После атаки нас выстроили и повели. Некоторые шли босиком, ноги себе изрезали, замедляли конвой. Охранники кричали: «Быстрей, быстрей!» Кто жаловался, тому пулю в шею.

Ночью снаружи были слышны страшные драки.
Казалось, танки союзников приближались

Пройдя так пару дней, подошли к деревне. Совершенно замученные, мы пошли искать тихое место, чтобы растянуться на траве. Мы побрели позади конвоя, никто за нами не следил. Было темно-темно, но я мог разглядеть глаза огромной птицы, сидящей на стене церковного кладбища. Глаза горели, призывали нас подойти. Птица полетела над кладбищем, будто маня за собой. Мой брат Ферд и приятель Роджер молча подошли ко мне. За углом кладбища была брешь в колючей проволоке. Я вскарабкался по стене, Ферд с Роджером – за мной. Кувыркаясь, перевалил через стену, поджав колени. К счастью, было не очень высоко. Ферд с Роджером упали рядом как два мешка с мукой, мы проползли между крестами. И вдруг застыли.

– Неужели получилось? – подумали мы. – Неужели мы удрали, и никто не заметил?

Я дрожал от возбуждения, трясся от холода, до нитки промок от пота. Сердце тяжело колотилось, дышал так быстро, что казалось вот-вот помру. Не знаю, как долго мы там пролежали. Казалось, вечность. Неожиданно мы услышали, как один из охранников на другой стороне стены прошипел: «Встать! Быстро! Давай! Давай! Дальше!» Послышался топот ботинок по мощенной дороге. Шум конвоя медленно затихал. Вдали раздался выстрел: какой-то другой парень, которому, видимо, не посчастливилось. Мы убежали от крика эсэсовцев, от ужасного лая их собак. Нам более не надо было маршировать. Мы могли передвигаться с собственной скоростью. Не приходилось больше бояться, что нас убьют.

Следующие пару дней мы провели в поисках пищи, избегая домом и улиц. Однажды случайно наткнулись на четверых солдат, но они нас отпустили – просто так.

Наконец мы нашли фабрику, чтоб спрятаться, нашли там и кур. Ночью снаружи были слышны страшные драки. Казалось, танки союзников приближались. Почему же тогда фашисты не сдавались? Вдруг мы услыхали, как дверь фабрики захлопнулась. Увидали, как мужик наполнял мешок всякими материалами, которые там хранились. Мы не посмели высунуться.

Прошла пара минут. Мы решили, что кому-нибудь стоило бы выйти и понять, что там происходит. Выбрали Ферда.

Долго он не возвращался. Я прошептал: «А вдруг его задержали?»

– Молчи, Пьет! – пробормотал Роджер. – Что ж ты такой пессимист, а? Выстрелов давно не было. Солдаты-то наверно уже ушли.

Напряженное молчание.

– Слышишь? – Роджер внезапно шепнул. – Кто-то там поет?

– Да! Это Ферд! Должно быть, он поймал курицу!

– Не курицу, ребята! – воскликнул Ферд. – Американца! Я попытался с ним заговорить, но он меня не понял. Но выходите, выходите! Нас освободили!

Освободили? Освободили!

Мы принялись плясать и обнимать друг друга как ненормальные. Солдаты союзников нас встретили. Мы им махали и пальцами показывали «Викторию». Это было 14-ое апреля 1945 года. Мы выжили!

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Когда нас задержали в 1943 году, все рассказывали родителям, что мы зря участвовали в сопротивлении. Когда же мы вернулись домой, наши «смелые» соседи первыми нас встретили и поздравили, как героев. Они якобы тоже участвовали в сопротивлении. Многие из них, мы были уверены, воспользовались контрабандными продуктами во время оккупации. Но это нас сильно не беспокоило, мы праздновали конец наших испытаний.

Мы все разбежались после войны. Сколько померло во время этой ужасной войны? Настал мир в Европе, но надолго ли? Всего лишь пару лет спустя, две державы, прежде союзники, победившие фашистов, настроили свое оружие друг на друга и принялись выяснять, у кого больше ракет. Сколько жизней потеряно. Больше друзей нет – одни враги.

Шли годы. Мне постоянно снились ужасы войны. Я просыпался, трясся, вспоминая разрушения, которые видел своими глазами. Каждый раз жене приходилось меня успокаивать. И каждый раз я себя спрашивал, было ли это наяву? Или просто кошмар?