Николае Пуркареа

Я родился 13 декабря 1923 г. в Трансильвании. Образование, которое я получил в детстве, привило мне ценности, которые сформировали меня на всю оставшуюся жизнь: веру в бога и любовь к родине. Я любил одиночество и был застенчивым молодым человеком, а потому легко попадал под влияние старшего брата с его сильным характером. У меня была заветная мечта – поехать во Францию, изучить психоанализ и открыть лабораторию психологии человека. Затем я собирался вернуться в Румынию и найти там применение для полученных мною знаний. В итоге моим планам не суждено было сбыться.

Во время учёбы в гимназии им. Андрея Шагуны в Брашове у меня появился интерес к политическим силам правого толка. Вдохновляемый песнями легионеров, я примкнул к Братству креста, молодёжному крылу Легионерского движения Архангела Михаила-1«Легион Архангела Михаила» – фашистская организация, ставящая целью «христианское и расовое» обновление Румынии. Его военизированное крыло, Железная гвардия, составляло главную социальную и политическую силу в период с 1930 по 1941 год. После восстания Легиона в 1941 году оно было запрещено и подавлено румынским диктатором Ионом Антонеску.. Этот шаг предопределил мою судьбу. Нас называли «зелеными рубашками» – мы носили зеленую форму, которая символизировала оздоровительные перемены. Нашей эмблемой стал тройной крест, который обозначал тюремную решетку, символ мученичества.

В 17 лет я участвовал в восстании против агрессивной советской оккупации Бессарабии, северной части Буковины и территории Герца. Венгрия отобрала у нас значительную часть Ардяла, отличившись при этом целой чередой злодеяний. Это была национальная катастрофа – Великой Румынии больше не существовало. Я, как и подавляющее большинство молодых людей в Румынии, стал придерживаться антисоветских взглядов и влился в ряды разрастающегося яростного оппозиционного движения против коммунистов.

Арест лидера нашего Братства в Брашове привел к распаду всей местной организации, меня же арестовали 15 сентября 1942 г. Мне было 18 лет, когда я предстал перед военным судом в Брашове и был приговорен к 15 годам принудительных работ в исправительной колонии в Питешти, где я находился более года.

Приближавшаяся к границам Румынии война требовала всё больше и больше новобранцев, и это вынудило румынские власти временно приостановить приговоры, вынесенные молодым легионерам, и освободить их из мест заключения. Меня выпустили на свободу и отправили на военную подготовку. Но 23 августа 1944 Румыния выступила против Германии и стала союзником Советского Союза. Король Михай I распустил правительство Антонеску, оппозиционные организации были запрещены, а любая связанная с ними деятельность сурово наказывалась. Вскоре после этого мое подразделение отправили на фронт, где все мои сослуживцы погибли под вражеским пулеметным огнем. Я выжил, потому что в это время был в отпуске.

После войны я поступил в Академию экономических наук в Брашове и продолжил там свою антикоммунистическую деятельность, присоединившись к одному студенческому сообществу. Летом 1947 г. несколько членов Национального студенческого союза Румынии, одной из массовых организаций Коммунистической партии, попытались принудить меня вступить в их ряды. Я отказался. Годом позже коммунисты, укрепив свою власть и устранив главных демократических оппонентов, начали осуществлять репрессии в отношении тех, кто был известен своим легионерским прошлым.

Других заключенных я воспринимал
как своих братьев

Пятнадцатого апреля два агента провели обыск в моем доме. Мой брат сообщил им, что я в Академии, а мне тем временем удалось ускользнуть и спрятаться в укромном месте. Несколько месяцев я жил в страхе, пугаясь собственной тени. Наступила пора бессонных ночей, а дни становились все более и более мучительными. Осенью того же года Вирджил Попеску, один из моих давних знакомых, перевез меня в горы Арджеша, где укрывалась группа из 20 человек, возглавляемая профессором Думитру Апостолом.

Сотни людей находили себе прибежище в горах – одни хотели продолжить борьбу с новыми политическими реалиями, другие дожидались военной интервенции западных держав. Вооруженное антикоммунистическое сопротивление стало одной из наиболее ярких форм сопротивления. Наша группа была сосредоточена на выживании, но мы тоже пытались запугивать коммунистических активистов в этой местности. Наша партизанская жизнь в горах Арджеша выглядела приблизительно так: мы страдали от холода и голода, выглядели ужасно, ночи напролет торчали в дозоре, но мы тешили себя надеждой на то великое дело, которое мы взялись защищать.

И все же в одну роковую ночь вооруженные отряды спецслужб окружили нас и открыли огонь. Кто-то выдал нас. Нам не оставалось ничего иного, кроме как удирать, перебегая от одной горы к другой. В итоге нас поймали. Думитру приговорили к 25-и годам каторги, но его казнили вместе с другими членами группы. Меня же недолго, но жестоко допрашивали в главном управлении Секуритате в Питеште, после чего перевезли в Крайову, где суд приговорил меня к семи годам принудительных работ.

Мою апелляцию отклонили, после чего отправили назад из Крайовы в Питешти, где я попал в камеру «1-подвал». Я встретился с несколькими старыми друзьями, а также познакомился с другими людьми, которыми вскоре начал восхищаться. Например, с Косташем Опришаном, бывшим национальным лидером Братства креста. Дни напролёт мы украдкой молились, проводили друг другу занятия по разным предметам и изучали иностранные языки. А вечерами кто-то из нас рассказывал истории по мотивам книг или фильмов.

Других заключенных я воспринимал как своих братьев, которые переносили все тяготы тюремной жизни ради борьбы с коммунизмом. Иногда до меня доносились пронзительные крики, но я говорил себе, что их издают люди, которых только что арестовали и которые подвергались традиционным пыткам во время допросов. Я уже прошел через это, и, как я полагал, мне не оставалось ничего иного, кроме как стойко переносить вынесенный мне приговор.

Любой эпизод дня превращался
в очередной метод пыток

Я и не подозревал, что начнется то, что вошло в историю под названием «Питештинский эксперимент», – самая масштабная и наиболее радикальная программа пыток в Восточном блоке. В тот день я вместе с еще двумя своими сокамерниками собирался отметить свой день ангела. Неожиданно в камеру вошел мускулистый и приземистый заключённый Эуджен Туркану и приказал нам всем сознаться. Получив от нас отказ, он подал сигнал и закричал: «Взять их!»

Внезапно несколько заключённых достали откуда-то палки, ручки от метел и ножки стульев и принялись нас избивать. Я остолбенел от шока. И не только из-за ударов, которые застали меня врасплох, – я был потрясен, что люди, повалившие меня на пол, были такими же заключенными. А ведь  еще несколько секунд назад казалось, что они разделяли те же убеждения, что и я. Избиение продолжалось несколько часов. Нас заставили раздеться, а затем нам выдали рубища, отобрав все наши скудные пожитки.

Когда шок от избиений развеялся, пришло время ещё большего насилия. Наши палачи требовали от меня сознаться во всем, что я утаил от следователей Секуритате. Меня били по ступням, и это вызывало сумасшедшую боль во всём теле. Я, как и многие другие студенты, подвергавшиеся пыткам, несколько раз терял сознание от боли, но это давало хотя бы маленькую передышку перед дальнейшими избиениями.

Отныне любой эпизод дня превращался в очередной метод пыток. Одно из самых болезненных наказаний – это когда меня принуждали весь день сидеть на краю кровати в одной и той же позе. Руки лежали на коленях, а взгляд направлен строго на кончики ботинок. За малейшую попытку пошевелиться я получал удар от надсмотрщика. Иногда мне на спину ставили одного или даже двух сокамерников и принуждали драить пол в камере. Бывало и так, что мои мучители заставляли меня отжиматься до полного изнеможения и били меня каждый раз за любое промедление.

Мне устроили псевдокрещение в
резервуаре с мочой и фекалиями

Но самые болезненные переживания – это вынужденно и беспомощно наблюдать за тем, как рядом с тобой подвергают пыткам твоих сокамерников, и думать о том, что ты можешь быть следующим. А работал Питештинский эксперимент следующим образом. Он состоял из четырех этапов: первый этап, который стали называть внешним разоблачением, состоял в том, что заключенный, демонстрируя свою лояльность, выдавал все, что он скрыл от следователей Секуритате. Туркану записывал эти сведения, заключенный ставил под ними подпись, после чего материалы направлялись в министерство внутренних дел. Во время второй фазы, так называемого внутреннего разоблачения, подвергаемый пыткам студент должен был выдать имена тех, кто проявил к нему сочувствие и доброжелательность в тюрьме – как со стороны тюремщиков, так и со стороны других арестантов. Третий и четвертый этап должны были уничтожить личность заключённого и сломить его дух – его принуждали доносить обо всем, что представляло главную ценность в его жизни: речь шла о его семье, вере, друзьях и в конечном итоге о нем самом. Только тогда, когда больше не приходилось сомневаться в морально-нравственном крахе студента, его подвергали последнему этапу, так называемой точке невозврата: на правах перевоспитанного заключенного он должен был проделать точно такую же процедуру над своим лучшим другом, пытая его своими собственными руками.

Сопротивление было редким явлением. Заключенным приказывали подвергать пыткам других арестантов, что порождало культуру паранойи и страха. Считалось, что существовало лишь две возможности вырваться из тисков насилия в Питешти: либо сдаться и самому стать мучителем, либо умереть. В моем случае удалась доказать, что существовала и третья возможность: сумасшествие.

Я был глубоко религиозным человеком и мой дух по-прежнему не был сломлен, а потому мне устроили псевдокрещение в резервуаре с мочой и фекалиями. Меня подвели к бочке, доверху заполненной экскрементами: «Давайте покрестим его!» Ненависть и унижения повергли меня в ужас. В тот момент я ощутил всепоглощающее одиночество. Во мне что-то надломилось, и я утратил самого себя. Несколько месяцев я жил в состоянии самоотчуждения, и у меня остались лишь смутные воспоминания о том, что творилось вокруг. Я больше не чувствовал ни боли, ни страха; было ощущение, будто я живу в каком-то другом мире. Моя боль больше не была моей собственной болью. Я впал в оцепенелое состояние. Я больше не мог слышать крики других людей, я больше не мог видеть хлеставшую из них кровь. Я жил, хотя это сложно было назвать реальной жизнью. Я был и, тем не менее, меня не было. И я всё глубже и глубже погружался во тьму, в забытье. Я не знаю, как долго я мучился этим состоянием. Как рассказывал мне много лет спустя мой сокамерник Гита Реуш, дело дошло до того, что я пытался выпить воды из пустой бочки, предварительно помыв ее. Наконец меня отправили в так называемый угол для умирающих и душевнобольных, что избавило меня от необходимости становиться одним из мучителей.

Как и в случае со многими другими моими собратьями по страданию, христианская вера стала для меня последним оплотом внутренней силы. «Ты веришь в бога?» – именно этот вопрос мне неоднократно задавали мои мучители. Я всегда отвечал да, за что и поплатился: я попал в число тех, кого силой заставили принять участие в богохульных ритуалах пасхального воскресенья. Священные тексты были переписаны с использованием ругательных слов, а Деву Марию изобразили в развратном стиле. Нас принуждали становиться на колени и целовать восковый детородный орган вместо креста. Эти «черные мессы» сломили наше внутреннее сопротивление.

Через несколько месяцев туберкулез добрался
и до меня

Когда моё сумасшествие пошло на убыль, я начал работать в тюремном текстильном цеху с Йоном Садованом. Я доверился ему и делился с ним своими мыслями, не догадываясь о том, что он был доносчиком и слово в слово передавал наши беседы тюремным служащим. Так, в один вечер я получил указание взять одеяло и перейти в другую камеру, которая находилась на первом этаже, – там меня уже поджидал лейтенант Аваданеи.

«Отморозок, ты знаешь, зачем я тебя позвал?» – спросил он.

Ответить я не успел. Он силой повалил меня на землю и начал наносить удары: «Ты предал великое дело разоблачения, – орал он на меня. – Отправьте его в карантинный блок!»

Этот блок представлял собой изолированный павильон, куда помещали заключенных, болевших туберкулезом. Маленькая камера с железными решетками и разбитым стеклом. Ледяной ветер и жгучий холод были нашими единственными товарищами. Кормили нас какой-то полупрозрачной жижей. Каждую неделю лейтенант Аваданеи наведывался ко мне с проверкой. Входя в камеру, он неизменно вопил: «Ты предал великое дело разоблачения!», после чего принимался избивать мое истощенное тело. Звук был настолько ужасным, что один из сокамерников позже сказал мне: «Когда я слышал, сколько раз он причинял тебе боль, у меня сердце обливалось кровью».

Через несколько месяцев туберкулез наконец-то добрался и до меня. Я помню, как мне не удавалось подняться, как в глазах чернело и как изо рта текла кровь, а не слюна. Я сражался с холодом, имея лишь одно одеяло, которого едва хватало, чтобы покрыть моё тело. Жижа, которую нам давали, меня вообще не насыщала – я превращался в бледное подобие того человека, которым я привык быть. Я чувствовал, что моей жизни пришел конец, и смирился. Но я не сыпал проклятиями, я молился богу. И тот послал мне Йеника по прозвищу «цирюльник», крестьянина из Бакэу на северо-востоке Румынии, упитанного маленького человека с острым языком и задорным нравом, который мастерски досаждал тюремной охране. Чтобы избавиться от Йеника, они заперли его в одиночной камере вместе со мной. Широкая душа этого человека вернула меня к жизни: он занялся моими ногами, которые совершенно замерзли, так как зима на стыке 1952-1953 гг. была сущим кошмаром. Железные решетки в нашей камере были полностью укрыты снегом, а вода в ведре превратилась в лед. На моих усах образовались сосульки. Йеника растер мои ноги и руки и помог мне подняться, и вскоре я смог пошевелить своими онемевшими конечностями. «А не станцевать ли нам», – пошутил он. Но я едва мог стоять.

Прошло семь месяцев. Однажды тюремные охранники приказали нам взять все наши так называемые пожитки, т. е. тряпье и одежду, и спуститься во внутренний двор, где нас построили в ряд. Начальник тюрьмы Петраш Гойчиу поднял руку, указал пальцем на нас и сказал: «Взгляните на них – пусть они послужат для вас примером. Если будете вести себя так, как они, то и закончите точно так же, как они. Но сегодня, по случаю смерти нашего великого товарища Сталина, мы прощаем их».

В 1956 году дело наконец-то дошло до моего освобождения. Меня доставили в главное управление Секуритате для обязательной проверки биографических данных, а затем депортировали в Латешти. Трудно себе представить, что именно там я встретил женщину, которая стала моей женой – ее звали Джика Фуйча. Она училась в Ясском университете, а до этого провела восемь лет в тюрьме. Только по воле бога могло произойти такое случайное стечение обстоятельств – несколько месяцев спустя мы поженились.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Я могу торжественно заявить, что даже если судьбе угодно было бросить меня в этот ад, то никто иной как бог помог мне выбраться оттуда в трезвом уме и с чистой душой. Тем не менее, никуда не делись ужасная боль в моей душе и психологический груз, который будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь: почему такое зло стало возможным и есть ли у него шансы проявиться вновь? У меня готов ответ на этот вопрос: да, у этого зла есть шансы проявить себя вновь и оно обязательно проявит себя вновь, потому что человек – это самое страшное чудовище.



История Николая Пуркареа основана на его личных письменных воспоминаниях, а также на внешних источниках, которые мы переписали и включили сюда, чтобы дополнить повествование.

Я родился 13 декабря 1923 г. в Трансильвании. Образование, которое я получил в детстве, привило мне ценности, которые сформировали меня на всю оставшуюся жизнь: веру в бога и любовь к родине. Я любил одиночество и был застенчивым молодым человеком, а потому легко попадал под влияние старшего брата с его сильным характером. У меня была заветная мечта – поехать во Францию, изучить психоанализ и открыть лабораторию психологии человека. Затем я собирался вернуться в Румынию и найти там применение для полученных мною знаний. В итоге моим планам не суждено было сбыться.

Во время учёбы в гимназии им. Андрея Шагуны в Брашове у меня появился интерес к политическим силам правого толка. Вдохновляемый песнями легионеров, я примкнул к Братству креста, молодёжному крылу Легионерского движения Архангела Михаила-1«Легион Архангела Михаила» – фашистская организация, ставящая целью «христианское и расовое» обновление Румынии. Его военизированное крыло, Железная гвардия, составляло главную социальную и политическую силу в период с 1930 по 1941 год. После восстания Легиона в 1941 году оно было запрещено и подавлено румынским диктатором Ионом Антонеску.. Этот шаг предопределил мою судьбу. Нас называли «зелеными рубашками» – мы носили зеленую форму, которая символизировала оздоровительные перемены. Нашей эмблемой стал тройной крест, который обозначал тюремную решетку, символ мученичества.

В 17 лет я участвовал в восстании против агрессивной советской оккупации Бессарабии, северной части Буковины и территории Герца. Венгрия отобрала у нас значительную часть Ардяла, отличившись при этом целой чередой злодеяний. Это была национальная катастрофа – Великой Румынии больше не существовало. Я, как и подавляющее большинство молодых людей в Румынии, стал придерживаться антисоветских взглядов и влился в ряды разрастающегося яростного оппозиционного движения против коммунистов.

Арест лидера нашего Братства в Брашове привел к распаду всей местной организации, меня же арестовали 15 сентября 1942 г. Мне было 18 лет, когда я предстал перед военным судом в Брашове и был приговорен к 15 годам принудительных работ в исправительной колонии в Питешти, где я находился более года.

Приближавшаяся к границам Румынии война требовала всё больше и больше новобранцев, и это вынудило румынские власти временно приостановить приговоры, вынесенные молодым легионерам, и освободить их из мест заключения. Меня выпустили на свободу и отправили на военную подготовку. Но 23 августа 1944 Румыния выступила против Германии и стала союзником Советского Союза. Король Михай I распустил правительство Антонеску, оппозиционные организации были запрещены, а любая связанная с ними деятельность сурово наказывалась. Вскоре после этого мое подразделение отправили на фронт, где все мои сослуживцы погибли под вражеским пулеметным огнем. Я выжил, потому что в это время был в отпуске.

После войны я поступил в Академию экономических наук в Брашове и продолжил там свою антикоммунистическую деятельность, присоединившись к одному студенческому сообществу. Летом 1947 г. несколько членов Национального студенческого союза Румынии, одной из массовых организаций Коммунистической партии, попытались принудить меня вступить в их ряды. Я отказался. Годом позже коммунисты, укрепив свою власть и устранив главных демократических оппонентов, начали осуществлять репрессии в отношении тех, кто был известен своим легионерским прошлым.

Других заключенных я воспринимал
как своих братьев

Пятнадцатого апреля два агента провели обыск в моем доме. Мой брат сообщил им, что я в Академии, а мне тем временем удалось ускользнуть и спрятаться в укромном месте. Несколько месяцев я жил в страхе, пугаясь собственной тени. Наступила пора бессонных ночей, а дни становились все более и более мучительными. Осенью того же года Вирджил Попеску, один из моих давних знакомых, перевез меня в горы Арджеша, где укрывалась группа из 20 человек, возглавляемая профессором Думитру Апостолом.

Сотни людей находили себе прибежище в горах – одни хотели продолжить борьбу с новыми политическими реалиями, другие дожидались военной интервенции западных держав. Вооруженное антикоммунистическое сопротивление стало одной из наиболее ярких форм сопротивления. Наша группа была сосредоточена на выживании, но мы тоже пытались запугивать коммунистических активистов в этой местности. Наша партизанская жизнь в горах Арджеша выглядела приблизительно так: мы страдали от холода и голода, выглядели ужасно, ночи напролет торчали в дозоре, но мы тешили себя надеждой на то великое дело, которое мы взялись защищать.

И все же в одну роковую ночь вооруженные отряды спецслужб окружили нас и открыли огонь. Кто-то выдал нас. Нам не оставалось ничего иного, кроме как удирать, перебегая от одной горы к другой. В итоге нас поймали. Думитру приговорили к 25-и годам каторги, но его казнили вместе с другими членами группы. Меня же недолго, но жестоко допрашивали в главном управлении Секуритате в Питеште, после чего перевезли в Крайову, где суд приговорил меня к семи годам принудительных работ.

Мою апелляцию отклонили, после чего отправили назад из Крайовы в Питешти, где я попал в камеру «1-подвал». Я встретился с несколькими старыми друзьями, а также познакомился с другими людьми, которыми вскоре начал восхищаться. Например, с Косташем Опришаном, бывшим национальным лидером Братства креста. Дни напролёт мы украдкой молились, проводили друг другу занятия по разным предметам и изучали иностранные языки. А вечерами кто-то из нас рассказывал истории по мотивам книг или фильмов.

Других заключенных я воспринимал как своих братьев, которые переносили все тяготы тюремной жизни ради борьбы с коммунизмом. Иногда до меня доносились пронзительные крики, но я говорил себе, что их издают люди, которых только что арестовали и которые подвергались традиционным пыткам во время допросов. Я уже прошел через это, и, как я полагал, мне не оставалось ничего иного, кроме как стойко переносить вынесенный мне приговор.

Любой эпизод дня превращался
в очередной метод пыток

Я и не подозревал, что начнется то, что вошло в историю под названием «Питештинский эксперимент», – самая масштабная и наиболее радикальная программа пыток в Восточном блоке. В тот день я вместе с еще двумя своими сокамерниками собирался отметить свой день ангела. Неожиданно в камеру вошел мускулистый и приземистый заключённый Эуджен Туркану и приказал нам всем сознаться. Получив от нас отказ, он подал сигнал и закричал: «Взять их!»

Внезапно несколько заключённых достали откуда-то палки, ручки от метел и ножки стульев и принялись нас избивать. Я остолбенел от шока. И не только из-за ударов, которые застали меня врасплох, – я был потрясен, что люди, повалившие меня на пол, были такими же заключенными. А ведь  еще несколько секунд назад казалось, что они разделяли те же убеждения, что и я. Избиение продолжалось несколько часов. Нас заставили раздеться, а затем нам выдали рубища, отобрав все наши скудные пожитки.

Когда шок от избиений развеялся, пришло время ещё большего насилия. Наши палачи требовали от меня сознаться во всем, что я утаил от следователей Секуритате. Меня били по ступням, и это вызывало сумасшедшую боль во всём теле. Я, как и многие другие студенты, подвергавшиеся пыткам, несколько раз терял сознание от боли, но это давало хотя бы маленькую передышку перед дальнейшими избиениями.

Отныне любой эпизод дня превращался в очередной метод пыток. Одно из самых болезненных наказаний – это когда меня принуждали весь день сидеть на краю кровати в одной и той же позе. Руки лежали на коленях, а взгляд направлен строго на кончики ботинок. За малейшую попытку пошевелиться я получал удар от надсмотрщика. Иногда мне на спину ставили одного или даже двух сокамерников и принуждали драить пол в камере. Бывало и так, что мои мучители заставляли меня отжиматься до полного изнеможения и били меня каждый раз за любое промедление.

Мне устроили псевдокрещение в
резервуаре с мочой и фекалиями

Но самые болезненные переживания – это вынужденно и беспомощно наблюдать за тем, как рядом с тобой подвергают пыткам твоих сокамерников, и думать о том, что ты можешь быть следующим. А работал Питештинский эксперимент следующим образом. Он состоял из четырех этапов: первый этап, который стали называть внешним разоблачением, состоял в том, что заключенный, демонстрируя свою лояльность, выдавал все, что он скрыл от следователей Секуритате. Туркану записывал эти сведения, заключенный ставил под ними подпись, после чего материалы направлялись в министерство внутренних дел. Во время второй фазы, так называемого внутреннего разоблачения, подвергаемый пыткам студент должен был выдать имена тех, кто проявил к нему сочувствие и доброжелательность в тюрьме – как со стороны тюремщиков, так и со стороны других арестантов. Третий и четвертый этап должны были уничтожить личность заключённого и сломить его дух – его принуждали доносить обо всем, что представляло главную ценность в его жизни: речь шла о его семье, вере, друзьях и в конечном итоге о нем самом. Только тогда, когда больше не приходилось сомневаться в морально-нравственном крахе студента, его подвергали последнему этапу, так называемой точке невозврата: на правах перевоспитанного заключенного он должен был проделать точно такую же процедуру над своим лучшим другом, пытая его своими собственными руками.

Сопротивление было редким явлением. Заключенным приказывали подвергать пыткам других арестантов, что порождало культуру паранойи и страха. Считалось, что существовало лишь две возможности вырваться из тисков насилия в Питешти: либо сдаться и самому стать мучителем, либо умереть. В моем случае удалась доказать, что существовала и третья возможность: сумасшествие.

Я был глубоко религиозным человеком и мой дух по-прежнему не был сломлен, а потому мне устроили псевдокрещение в резервуаре с мочой и фекалиями. Меня подвели к бочке, доверху заполненной экскрементами: «Давайте покрестим его!» Ненависть и унижения повергли меня в ужас. В тот момент я ощутил всепоглощающее одиночество. Во мне что-то надломилось, и я утратил самого себя. Несколько месяцев я жил в состоянии самоотчуждения, и у меня остались лишь смутные воспоминания о том, что творилось вокруг. Я больше не чувствовал ни боли, ни страха; было ощущение, будто я живу в каком-то другом мире. Моя боль больше не была моей собственной болью. Я впал в оцепенелое состояние. Я больше не мог слышать крики других людей, я больше не мог видеть хлеставшую из них кровь. Я жил, хотя это сложно было назвать реальной жизнью. Я был и, тем не менее, меня не было. И я всё глубже и глубже погружался во тьму, в забытье. Я не знаю, как долго я мучился этим состоянием. Как рассказывал мне много лет спустя мой сокамерник Гита Реуш, дело дошло до того, что я пытался выпить воды из пустой бочки, предварительно помыв ее. Наконец меня отправили в так называемый угол для умирающих и душевнобольных, что избавило меня от необходимости становиться одним из мучителей.

Как и в случае со многими другими моими собратьями по страданию, христианская вера стала для меня последним оплотом внутренней силы. «Ты веришь в бога?» – именно этот вопрос мне неоднократно задавали мои мучители. Я всегда отвечал да, за что и поплатился: я попал в число тех, кого силой заставили принять участие в богохульных ритуалах пасхального воскресенья. Священные тексты были переписаны с использованием ругательных слов, а Деву Марию изобразили в развратном стиле. Нас принуждали становиться на колени и целовать восковый детородный орган вместо креста. Эти «черные мессы» сломили наше внутреннее сопротивление.

Через несколько месяцев туберкулез добрался
и до меня

Когда моё сумасшествие пошло на убыль, я начал работать в тюремном текстильном цеху с Йоном Садованом. Я доверился ему и делился с ним своими мыслями, не догадываясь о том, что он был доносчиком и слово в слово передавал наши беседы тюремным служащим. Так, в один вечер я получил указание взять одеяло и перейти в другую камеру, которая находилась на первом этаже, – там меня уже поджидал лейтенант Аваданеи.

«Отморозок, ты знаешь, зачем я тебя позвал?» – спросил он.

Ответить я не успел. Он силой повалил меня на землю и начал наносить удары: «Ты предал великое дело разоблачения, – орал он на меня. – Отправьте его в карантинный блок!»

Этот блок представлял собой изолированный павильон, куда помещали заключенных, болевших туберкулезом. Маленькая камера с железными решетками и разбитым стеклом. Ледяной ветер и жгучий холод были нашими единственными товарищами. Кормили нас какой-то полупрозрачной жижей. Каждую неделю лейтенант Аваданеи наведывался ко мне с проверкой. Входя в камеру, он неизменно вопил: «Ты предал великое дело разоблачения!», после чего принимался избивать мое истощенное тело. Звук был настолько ужасным, что один из сокамерников позже сказал мне: «Когда я слышал, сколько раз он причинял тебе боль, у меня сердце обливалось кровью».

Через несколько месяцев туберкулез наконец-то добрался и до меня. Я помню, как мне не удавалось подняться, как в глазах чернело и как изо рта текла кровь, а не слюна. Я сражался с холодом, имея лишь одно одеяло, которого едва хватало, чтобы покрыть моё тело. Жижа, которую нам давали, меня вообще не насыщала – я превращался в бледное подобие того человека, которым я привык быть. Я чувствовал, что моей жизни пришел конец, и смирился. Но я не сыпал проклятиями, я молился богу. И тот послал мне Йеника по прозвищу «цирюльник», крестьянина из Бакэу на северо-востоке Румынии, упитанного маленького человека с острым языком и задорным нравом, который мастерски досаждал тюремной охране. Чтобы избавиться от Йеника, они заперли его в одиночной камере вместе со мной. Широкая душа этого человека вернула меня к жизни: он занялся моими ногами, которые совершенно замерзли, так как зима на стыке 1952-1953 гг. была сущим кошмаром. Железные решетки в нашей камере были полностью укрыты снегом, а вода в ведре превратилась в лед. На моих усах образовались сосульки. Йеника растер мои ноги и руки и помог мне подняться, и вскоре я смог пошевелить своими онемевшими конечностями. «А не станцевать ли нам», – пошутил он. Но я едва мог стоять.

Прошло семь месяцев. Однажды тюремные охранники приказали нам взять все наши так называемые пожитки, т. е. тряпье и одежду, и спуститься во внутренний двор, где нас построили в ряд. Начальник тюрьмы Петраш Гойчиу поднял руку, указал пальцем на нас и сказал: «Взгляните на них – пусть они послужат для вас примером. Если будете вести себя так, как они, то и закончите точно так же, как они. Но сегодня, по случаю смерти нашего великого товарища Сталина, мы прощаем их».

В 1956 году дело наконец-то дошло до моего освобождения. Меня доставили в главное управление Секуритате для обязательной проверки биографических данных, а затем депортировали в Латешти. Трудно себе представить, что именно там я встретил женщину, которая стала моей женой – ее звали Джика Фуйча. Она училась в Ясском университете, а до этого провела восемь лет в тюрьме. Только по воле бога могло произойти такое случайное стечение обстоятельств – несколько месяцев спустя мы поженились.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Я могу торжественно заявить, что даже если судьбе угодно было бросить меня в этот ад, то никто иной как бог помог мне выбраться оттуда в трезвом уме и с чистой душой. Тем не менее, никуда не делись ужасная боль в моей душе и психологический груз, который будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь: почему такое зло стало возможным и есть ли у него шансы проявиться вновь? У меня готов ответ на этот вопрос: да, у этого зла есть шансы проявить себя вновь и оно обязательно проявит себя вновь, потому что человек – это самое страшное чудовище.



История Николая Пуркареа основана на его личных письменных воспоминаниях, а также на внешних источниках, которые мы переписали и включили сюда, чтобы дополнить повествование.

Я родился 13 декабря 1923 г. в Трансильвании. Образование, которое я получил в детстве, привило мне ценности, которые сформировали меня на всю оставшуюся жизнь: веру в бога и любовь к родине. Я любил одиночество и был застенчивым молодым человеком, а потому легко попадал под влияние старшего брата с его сильным характером. У меня была заветная мечта – поехать во Францию, изучить психоанализ и открыть лабораторию психологии человека. Затем я собирался вернуться в Румынию и найти там применение для полученных мною знаний. В итоге моим планам не суждено было сбыться.

Во время учёбы в гимназии им. Андрея Шагуны в Брашове у меня появился интерес к политическим силам правого толка. Вдохновляемый песнями легионеров, я примкнул к Братству креста, молодёжному крылу Легионерского движения Архангела Михаила-1«Легион Архангела Михаила» – фашистская организация, ставящая целью «христианское и расовое» обновление Румынии. Его военизированное крыло, Железная гвардия, составляло главную социальную и политическую силу в период с 1930 по 1941 год. После восстания Легиона в 1941 году оно было запрещено и подавлено румынским диктатором Ионом Антонеску.. Этот шаг предопределил мою судьбу. Нас называли «зелеными рубашками» – мы носили зеленую форму, которая символизировала оздоровительные перемены. Нашей эмблемой стал тройной крест, который обозначал тюремную решетку, символ мученичества.

В 17 лет я участвовал в восстании против агрессивной советской оккупации Бессарабии, северной части Буковины и территории Герца. Венгрия отобрала у нас значительную часть Ардяла, отличившись при этом целой чередой злодеяний. Это была национальная катастрофа – Великой Румынии больше не существовало. Я, как и подавляющее большинство молодых людей в Румынии, стал придерживаться антисоветских взглядов и влился в ряды разрастающегося яростного оппозиционного движения против коммунистов.

Арест лидера нашего Братства в Брашове привел к распаду всей местной организации, меня же арестовали 15 сентября 1942 г. Мне было 18 лет, когда я предстал перед военным судом в Брашове и был приговорен к 15 годам принудительных работ в исправительной колонии в Питешти, где я находился более года.

Приближавшаяся к границам Румынии война требовала всё больше и больше новобранцев, и это вынудило румынские власти временно приостановить приговоры, вынесенные молодым легионерам, и освободить их из мест заключения. Меня выпустили на свободу и отправили на военную подготовку. Но 23 августа 1944 Румыния выступила против Германии и стала союзником Советского Союза. Король Михай I распустил правительство Антонеску, оппозиционные организации были запрещены, а любая связанная с ними деятельность сурово наказывалась. Вскоре после этого мое подразделение отправили на фронт, где все мои сослуживцы погибли под вражеским пулеметным огнем. Я выжил, потому что в это время был в отпуске.

После войны я поступил в Академию экономических наук в Брашове и продолжил там свою антикоммунистическую деятельность, присоединившись к одному студенческому сообществу. Летом 1947 г. несколько членов Национального студенческого союза Румынии, одной из массовых организаций Коммунистической партии, попытались принудить меня вступить в их ряды. Я отказался. Годом позже коммунисты, укрепив свою власть и устранив главных демократических оппонентов, начали осуществлять репрессии в отношении тех, кто был известен своим легионерским прошлым.

Других заключенных я воспринимал
как своих братьев

Пятнадцатого апреля два агента провели обыск в моем доме. Мой брат сообщил им, что я в Академии, а мне тем временем удалось ускользнуть и спрятаться в укромном месте. Несколько месяцев я жил в страхе, пугаясь собственной тени. Наступила пора бессонных ночей, а дни становились все более и более мучительными. Осенью того же года Вирджил Попеску, один из моих давних знакомых, перевез меня в горы Арджеша, где укрывалась группа из 20 человек, возглавляемая профессором Думитру Апостолом.

Сотни людей находили себе прибежище в горах – одни хотели продолжить борьбу с новыми политическими реалиями, другие дожидались военной интервенции западных держав. Вооруженное антикоммунистическое сопротивление стало одной из наиболее ярких форм сопротивления. Наша группа была сосредоточена на выживании, но мы тоже пытались запугивать коммунистических активистов в этой местности. Наша партизанская жизнь в горах Арджеша выглядела приблизительно так: мы страдали от холода и голода, выглядели ужасно, ночи напролет торчали в дозоре, но мы тешили себя надеждой на то великое дело, которое мы взялись защищать.

И все же в одну роковую ночь вооруженные отряды спецслужб окружили нас и открыли огонь. Кто-то выдал нас. Нам не оставалось ничего иного, кроме как удирать, перебегая от одной горы к другой. В итоге нас поймали. Думитру приговорили к 25-и годам каторги, но его казнили вместе с другими членами группы. Меня же недолго, но жестоко допрашивали в главном управлении Секуритате в Питеште, после чего перевезли в Крайову, где суд приговорил меня к семи годам принудительных работ.

Мою апелляцию отклонили, после чего отправили назад из Крайовы в Питешти, где я попал в камеру «1-подвал». Я встретился с несколькими старыми друзьями, а также познакомился с другими людьми, которыми вскоре начал восхищаться. Например, с Косташем Опришаном, бывшим национальным лидером Братства креста. Дни напролёт мы украдкой молились, проводили друг другу занятия по разным предметам и изучали иностранные языки. А вечерами кто-то из нас рассказывал истории по мотивам книг или фильмов.

Других заключенных я воспринимал как своих братьев, которые переносили все тяготы тюремной жизни ради борьбы с коммунизмом. Иногда до меня доносились пронзительные крики, но я говорил себе, что их издают люди, которых только что арестовали и которые подвергались традиционным пыткам во время допросов. Я уже прошел через это, и, как я полагал, мне не оставалось ничего иного, кроме как стойко переносить вынесенный мне приговор.

Любой эпизод дня превращался
в очередной метод пыток

Я и не подозревал, что начнется то, что вошло в историю под названием «Питештинский эксперимент», – самая масштабная и наиболее радикальная программа пыток в Восточном блоке. В тот день я вместе с еще двумя своими сокамерниками собирался отметить свой день ангела. Неожиданно в камеру вошел мускулистый и приземистый заключённый Эуджен Туркану и приказал нам всем сознаться. Получив от нас отказ, он подал сигнал и закричал: «Взять их!»

Внезапно несколько заключённых достали откуда-то палки, ручки от метел и ножки стульев и принялись нас избивать. Я остолбенел от шока. И не только из-за ударов, которые застали меня врасплох, – я был потрясен, что люди, повалившие меня на пол, были такими же заключенными. А ведь  еще несколько секунд назад казалось, что они разделяли те же убеждения, что и я. Избиение продолжалось несколько часов. Нас заставили раздеться, а затем нам выдали рубища, отобрав все наши скудные пожитки.

Когда шок от избиений развеялся, пришло время ещё большего насилия. Наши палачи требовали от меня сознаться во всем, что я утаил от следователей Секуритате. Меня били по ступням, и это вызывало сумасшедшую боль во всём теле. Я, как и многие другие студенты, подвергавшиеся пыткам, несколько раз терял сознание от боли, но это давало хотя бы маленькую передышку перед дальнейшими избиениями.

Отныне любой эпизод дня превращался в очередной метод пыток. Одно из самых болезненных наказаний – это когда меня принуждали весь день сидеть на краю кровати в одной и той же позе. Руки лежали на коленях, а взгляд направлен строго на кончики ботинок. За малейшую попытку пошевелиться я получал удар от надсмотрщика. Иногда мне на спину ставили одного или даже двух сокамерников и принуждали драить пол в камере. Бывало и так, что мои мучители заставляли меня отжиматься до полного изнеможения и били меня каждый раз за любое промедление.

Мне устроили псевдокрещение в
резервуаре с мочой и фекалиями

Но самые болезненные переживания – это вынужденно и беспомощно наблюдать за тем, как рядом с тобой подвергают пыткам твоих сокамерников, и думать о том, что ты можешь быть следующим. А работал Питештинский эксперимент следующим образом. Он состоял из четырех этапов: первый этап, который стали называть внешним разоблачением, состоял в том, что заключенный, демонстрируя свою лояльность, выдавал все, что он скрыл от следователей Секуритате. Туркану записывал эти сведения, заключенный ставил под ними подпись, после чего материалы направлялись в министерство внутренних дел. Во время второй фазы, так называемого внутреннего разоблачения, подвергаемый пыткам студент должен был выдать имена тех, кто проявил к нему сочувствие и доброжелательность в тюрьме – как со стороны тюремщиков, так и со стороны других арестантов. Третий и четвертый этап должны были уничтожить личность заключённого и сломить его дух – его принуждали доносить обо всем, что представляло главную ценность в его жизни: речь шла о его семье, вере, друзьях и в конечном итоге о нем самом. Только тогда, когда больше не приходилось сомневаться в морально-нравственном крахе студента, его подвергали последнему этапу, так называемой точке невозврата: на правах перевоспитанного заключенного он должен был проделать точно такую же процедуру над своим лучшим другом, пытая его своими собственными руками.

Сопротивление было редким явлением. Заключенным приказывали подвергать пыткам других арестантов, что порождало культуру паранойи и страха. Считалось, что существовало лишь две возможности вырваться из тисков насилия в Питешти: либо сдаться и самому стать мучителем, либо умереть. В моем случае удалась доказать, что существовала и третья возможность: сумасшествие.

Я был глубоко религиозным человеком и мой дух по-прежнему не был сломлен, а потому мне устроили псевдокрещение в резервуаре с мочой и фекалиями. Меня подвели к бочке, доверху заполненной экскрементами: «Давайте покрестим его!» Ненависть и унижения повергли меня в ужас. В тот момент я ощутил всепоглощающее одиночество. Во мне что-то надломилось, и я утратил самого себя. Несколько месяцев я жил в состоянии самоотчуждения, и у меня остались лишь смутные воспоминания о том, что творилось вокруг. Я больше не чувствовал ни боли, ни страха; было ощущение, будто я живу в каком-то другом мире. Моя боль больше не была моей собственной болью. Я впал в оцепенелое состояние. Я больше не мог слышать крики других людей, я больше не мог видеть хлеставшую из них кровь. Я жил, хотя это сложно было назвать реальной жизнью. Я был и, тем не менее, меня не было. И я всё глубже и глубже погружался во тьму, в забытье. Я не знаю, как долго я мучился этим состоянием. Как рассказывал мне много лет спустя мой сокамерник Гита Реуш, дело дошло до того, что я пытался выпить воды из пустой бочки, предварительно помыв ее. Наконец меня отправили в так называемый угол для умирающих и душевнобольных, что избавило меня от необходимости становиться одним из мучителей.

Как и в случае со многими другими моими собратьями по страданию, христианская вера стала для меня последним оплотом внутренней силы. «Ты веришь в бога?» – именно этот вопрос мне неоднократно задавали мои мучители. Я всегда отвечал да, за что и поплатился: я попал в число тех, кого силой заставили принять участие в богохульных ритуалах пасхального воскресенья. Священные тексты были переписаны с использованием ругательных слов, а Деву Марию изобразили в развратном стиле. Нас принуждали становиться на колени и целовать восковый детородный орган вместо креста. Эти «черные мессы» сломили наше внутреннее сопротивление.

Через несколько месяцев туберкулез добрался
и до меня

Когда моё сумасшествие пошло на убыль, я начал работать в тюремном текстильном цеху с Йоном Садованом. Я доверился ему и делился с ним своими мыслями, не догадываясь о том, что он был доносчиком и слово в слово передавал наши беседы тюремным служащим. Так, в один вечер я получил указание взять одеяло и перейти в другую камеру, которая находилась на первом этаже, – там меня уже поджидал лейтенант Аваданеи.

«Отморозок, ты знаешь, зачем я тебя позвал?» – спросил он.

Ответить я не успел. Он силой повалил меня на землю и начал наносить удары: «Ты предал великое дело разоблачения, – орал он на меня. – Отправьте его в карантинный блок!»

Этот блок представлял собой изолированный павильон, куда помещали заключенных, болевших туберкулезом. Маленькая камера с железными решетками и разбитым стеклом. Ледяной ветер и жгучий холод были нашими единственными товарищами. Кормили нас какой-то полупрозрачной жижей. Каждую неделю лейтенант Аваданеи наведывался ко мне с проверкой. Входя в камеру, он неизменно вопил: «Ты предал великое дело разоблачения!», после чего принимался избивать мое истощенное тело. Звук был настолько ужасным, что один из сокамерников позже сказал мне: «Когда я слышал, сколько раз он причинял тебе боль, у меня сердце обливалось кровью».

Через несколько месяцев туберкулез наконец-то добрался и до меня. Я помню, как мне не удавалось подняться, как в глазах чернело и как изо рта текла кровь, а не слюна. Я сражался с холодом, имея лишь одно одеяло, которого едва хватало, чтобы покрыть моё тело. Жижа, которую нам давали, меня вообще не насыщала – я превращался в бледное подобие того человека, которым я привык быть. Я чувствовал, что моей жизни пришел конец, и смирился. Но я не сыпал проклятиями, я молился богу. И тот послал мне Йеника по прозвищу «цирюльник», крестьянина из Бакэу на северо-востоке Румынии, упитанного маленького человека с острым языком и задорным нравом, который мастерски досаждал тюремной охране. Чтобы избавиться от Йеника, они заперли его в одиночной камере вместе со мной. Широкая душа этого человека вернула меня к жизни: он занялся моими ногами, которые совершенно замерзли, так как зима на стыке 1952-1953 гг. была сущим кошмаром. Железные решетки в нашей камере были полностью укрыты снегом, а вода в ведре превратилась в лед. На моих усах образовались сосульки. Йеника растер мои ноги и руки и помог мне подняться, и вскоре я смог пошевелить своими онемевшими конечностями. «А не станцевать ли нам», – пошутил он. Но я едва мог стоять.

Прошло семь месяцев. Однажды тюремные охранники приказали нам взять все наши так называемые пожитки, т. е. тряпье и одежду, и спуститься во внутренний двор, где нас построили в ряд. Начальник тюрьмы Петраш Гойчиу поднял руку, указал пальцем на нас и сказал: «Взгляните на них – пусть они послужат для вас примером. Если будете вести себя так, как они, то и закончите точно так же, как они. Но сегодня, по случаю смерти нашего великого товарища Сталина, мы прощаем их».

В 1956 году дело наконец-то дошло до моего освобождения. Меня доставили в главное управление Секуритате для обязательной проверки биографических данных, а затем депортировали в Латешти. Трудно себе представить, что именно там я встретил женщину, которая стала моей женой – ее звали Джика Фуйча. Она училась в Ясском университете, а до этого провела восемь лет в тюрьме. Только по воле бога могло произойти такое случайное стечение обстоятельств – несколько месяцев спустя мы поженились.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Я могу торжественно заявить, что даже если судьбе угодно было бросить меня в этот ад, то никто иной как бог помог мне выбраться оттуда в трезвом уме и с чистой душой. Тем не менее, никуда не делись ужасная боль в моей душе и психологический груз, который будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь: почему такое зло стало возможным и есть ли у него шансы проявиться вновь? У меня готов ответ на этот вопрос: да, у этого зла есть шансы проявить себя вновь и оно обязательно проявит себя вновь, потому что человек – это самое страшное чудовище.



История Николая Пуркареа основана на его личных письменных воспоминаниях, а также на внешних источниках, которые мы переписали и включили сюда, чтобы дополнить повествование.