Юлия Грушкова

Я родилась 18 мая 1928 года в Босковштейн, в селе близ Зноймо в южной Моравии. Мой отец был лесником у графа Трауттмансдорфа. Жили мы в егерской хижине в получасе ходьбы от деревни, куда мы ходили в школу.

У меня были брат и две сестры. С братом мы водили скот на пастбище, хотя ему больше нравилось шататься с мальчишками в деревне. Он мне говорил: «Следи за коровами». Я отвечала: «Хорошо, только дай мне что-нибудь почитать». Я тогда была настоящим книжным червем. Иногда забывала про коров, и они убегали.

Во время войны собственность графа забрали под немецкое управление. Один чех попросил у немцев открыть гимназию на территории замка. Мы уже были старшеклассниками, когда отец спросил у нас: «Хотите ли вы пойти в немецкую гимназию?» В то время мы обучались согласно патриотической философии президента Масарика, так что мы отказались.

У отца работали дровосеки и женщины, которые сажали деревья или собирали клубнику и малину для замка. В итоге они сказали, что если дети Грушки не пойдут в немецкую гимназию, то и их дети тоже не пойдут. Чех, который предложил создать гимназию, естественно, невзлюбил моего отца.

К концу войны мы перебрались в Чернин рядом с Евишовицем. Русские там все разгромили. Армия Малиновского проходила через эти места, а его солдаты насиловали женщин по всей южной Моравии. Поэтому меня с сестрой родители заперли в подвале до конца войны. Всего в районе Евишовиц, как я позже узнала у доктора, изнасиловали шестьдесят женщин. Семеро из них скончались от сопутствующих осложнений. Одного мужчину застрелили, когда тот пытался защитить своих дочерей. Еще одному пришлось смотреть, как насилуют его жену. Это было ужасно, поэтому мы и не любили русских.

Я закончила старшую школу во время войны и переехала в Брно, где работала в адвокатской конторе. Еще ходила на уроки живописи и хотела год отучиться в художественном училище. Однажды наш преподаватель живописи попросил подать заявку на конкурсную стипендию. Он спросил: «Ты являешься членом коммунистической партии? Союза молодежи? А, нет, значит? Ну, только члены партии имеют право на стипендию». Позже мне пришлось уйти с работы у адвоката, так как тому было запрещено иметь прислугу. Я устроилась работать на завод Матадор, где делала резиновые куртки.

Я встретила американского солдата

На заводе был мальчик, который сидел в тюрьме в 1948 году. В 1949-м его снова арестовали вместе с еще одним парнем, который так и не сказал, что он сделал. Две недели их допрашивали, но позже отпустили, так как местным властям нужно было арестовать еще людей. Парни решили, что настало время исчезнуть. Они знали о моих политических взглядах и попросили помочь пересечь им границу. Коммунистический режим был мне неприятен, так что я согласилась, но с условием, чтобы взяли меня с собой. Я думала, что за границей будет армия, как во время Второй мировой войны, и что я смогу присоединиться к боевым действиям.

У одного из мальчиков, у Руды, девушка лежала в больнице, поэтому ему пришлось уйти без нее. Был февраль. Я своим родителям ничего не сказала: дождалась, когда их не будет, и направилась в лес. Примерно в три часа дня мы пересекли границу. Нас остановил австрийский патрульный, который знал меня через отца. Я не знала, на какой он стороне, хорошей или плохой, поэтому мы решили от них убежать. Как оказалось, он был на хорошей.

Мы шли к железной дороге где-то двенадцать миль, и в одной из деревень уговорили железнодорожного рабочего дать нам ночлег на станции. Он привел меня в свой кабинет, предложил свою постель, а сам спал на столе. Он дал нам билеты на поезд до Вены и пару шиллингов на трамвай. Мы тогда были еще в русской зоне, и нам приходилось действовать очень осторожно. Мы сели на поезд в пять утра и приехали в Вену в восемь. Мы пришли в офис американской контрразведки, чтобы сообщить о своем приезде. Они очень удивились: «Как вы здесь оказались так рано? Как вы так быстро добрались?” Они думали, что мы всю дорогу прошли пешком.

Им сообщили с границы, что дочь лесника Грушки пересекла границу с тремя молодыми людьми. Нас допросили и поместили в общежитии. Мальчики там познакомились с венгром, который пообещал, что доставит нас на Западный фронт, если мы оплатим его проезд. С ним мы поехали в Линц, где случайно нашли лагерь беженцев. Вскоре после приезда я пошла на танцевальный вечер с еще одним изгнанником, чтобы понять, какова жизнь в свободной стране.

Я встретила американского солдата. Его звали Франк Фарнетти, вскоре он сделал мне предложение. Мне было двадцать лет, а в то время совершеннолетними становились в двадцать один, так что со свадьбой пришлось подождать. По крайней мере, американец смог вызволить меня из лагеря и договориться о частном проживании для меня с австрийской семьей.

Я отправила письмо своим родителям из Линца, рассказав, что эмигрировала и что обо мне не надо беспокоиться. Мать тайно послала мне письмо через патрульного: «Пожалуйста, не возвращайся домой. Ты объявлена в розыск. Если окажешься в Чехословакии, то ни в коем случае не приходи домой. Мы под наблюдением».

В Линце я была одна среди иностранцев, поэтому приходила в лагерь, чтобы пообщаться с находящимися там чехами. Однажды, пока Франц был на военном учении в Германии, я узнала, что могу стать разведчицей. Они искали добровольца, готового вернуться в Чехословакию под прикрытием. Себе я сказала, что вернусь из Чехословакии задолго до приезда Франка из Германии. И так, вместе с двумя другими мальчиками, я отправилась на родину. Моя миссия было сформировать шпионский отдел в республике и обеспечить безопасный проход через границы тем, кому грозил арест.

Они искали меня

Я хотела помочь своему народу. Мы пробыли в Чехословакии две недели, у каждого была своя миссия. Через две недели мы договорились встретиться. Нашей задачей было переправить нескольких людей, но в конце концов они решили не уезжать из-за личных обстоятельств. В итоге мы возвращались группой из четырех человек.

Руда в этот раз забирал с собой невесту. С нами возвращался еще один мужчина по имени Франта, который был в разведке с 1948-го года. Я везла его портфель с картами всех пограничных зон от Аша до Шумавы, а также списки телефонных номеров для всех чешских и словацких фабрик. Мы пересекли границу в Шумаве и поехали в Линц на автобусе. Я не знала, что за мной следует агент тайной полиции Брно. Его звали Йозеф Эйхлер, и он знал о нашей поездке. Так что нас ждали полицейские. Они окружили автобус с пулеметами. Обоим мальчикам из нашей группы удалось сбежать, потому что полиция их не разыскивала.

Они искали меня. Нашли портфель, с которым я ехала, и обвинили в шпионаже. Невесту Руды тоже арестовали, потому что у нее не оказалось документов. Она ничего не знала о том, чем я занималась, поэтому я не боялась, что она меня выдаст. Но нас обеих передали русским. В то время Австрия была поделена на зоны, и меня арестовали на советской территории.

Русские предложили сотрудничество: я должна принести им планы американского аэропорта. Они знали, что я встречалась с американским солдатом и имела доступ к военной базе. Но невесту Руды они хотели держать в заложниках. Я отказалась, потому что понимала, что никогда себе не прощу, что оставила ее там.

Нас передали секретной службе в Ческе-Будеевице. Я приехала туда в мае 1949-го. Я голодала, и по приезде съела два литра вкусного супа и столько же шпината с кнедликами, которые мне принес моравский тюремный сторож. Позже, когда нас вызвали на допрос в офис тайной полиции в Будейовице, они кричали на нас, но я сказала: «В Линце говорят, что вы дурно обращаетесь здесь с людьми». Главный офицер приказал им записывать все сказанное мною и запретил нас трогать. Так что допрос был без побоев и не таким уж и страшным.

Я твердила одно и то же: мол, ездила домой за родительским благословением. Мое дело закрыли на две недели. Сказали, что я получу где-то полтора года тюремного срока. Но потом, к моему удивлению, меня вызвали в полицию Брно.

Они хотели обвинить нас в шпионаже и выведать еще больше имен. Меня заставили босой стоять на коленях на стуле. Когда Горак, один из старших расследователей секретной службы, приехал, один из сторожей ударил меня по ногам несколько раз дубинкой. Когда мои ноги распухали, я обвязывала их тряпкой, и к утру боль проходила. Иногда я была в предобморочном состоянии. Человек, записывающий все, разрешал мне посидеть, когда видел, что я вот-вот упаду в обморок. Тогда Горак заходил и спрашивал: «Она говорит? Дает показания? Называет имена? Нет? Тогда на колени!»

Ранним утром я поняла, что истекаю кровью

Я не столько боялась избиений, сколько укола, который заставит все рассказать. Поэтому я не пила воду, которую мне приносили. Я отказалась от еды и несколько суток голодала. Иногда сокамерницы делились со мной своим обедом. Нас было от шести до восьми человек в камере. Они прозвали меня Комаром: в камере над столом было окно, и я цеплялась за него, смотрела на людей, которых привозили. Сторожи тоже начали меня так называть, с тех пор кличка и привязалась.

Один из допросов был особенно жестким: меня били головой о стол, тащили через всю комнату, швыряли в шкаф, избивали всем, что попадалось по руку. Я старалась держаться на ногах. Меня спас телефонный звонок. Им пришлось немедленно арестовать кого-то. Один сторож отвез меня в Орли, в другую тюрьму в Брно, где меня поместили в изолятор. Ранним утром я поняла, что истекаю кровью.

Меня послали к врачу, но у секретной службы не было времени везти меня в больницу по приказу врача. Я была беременна от своего американца, третий месяц, и у меня случился выкидыш. Три дня я истекала кровью. Я потеряла ее так много, что в итоге вся тюрьма замитинговала и потребовала для меня медицинскую помощь. Один старый сторож помог мне и доставил меня в роддом в Брно. Там спасли мою жизнь, но ребенка спасти не удалось.

После меня передали суду. Это был полный фарс, так как весь процесс и улики сфальсифицировали офицеры секретной службы. Мой адвокат никак не помогал, потому что они же его и наняли. Мне дали пятнадцать лет за шпионаж. Был 1952 год, когда меня отвезли в Пардубице, город в восточной Богемии, где была женская тюрьма. Я пробыла там до своего освобождения.

Сторожи вывели нас во двор и дали каждому свой номер. Мне достался номер 176. Нас поместили в одну камеру, которая была большим залом, разделенным на двухместные камеры. Около восьмидесяти женщин жили на втором этаже, так как на первом были офисы. Нам принесли сено и мы сами набили свои матрасы. Нам дали одеяла и котелки. Мы должны были обменять свою гражданскую одежду на тюремную униформу. В начале у нас не было рабочего места, так как часть тюрьмы еще достраивалась, поэтому нашей работой было помогать мужчинам таскать кирпичи. Также мы драили полы, которые были черными от грязи. Был один чокнутый капитан, который приходил в покрытых грязью сапогах и орал: «А теперь скребите снова!» Мы использовали стекло, сено и холодную воду для отмывания полов. В свободное время мы ложились на зеленый участок за центральным двором, с яблонями и грядкой, и общались.

Однажды в 1955-м, когда я работала в швейной комнате, в соседней вязальной комнате объявили голодовку. Мы не знали, кто и зачем ее начал. Только потом оказалось, что надзирающая вязальной комнаты была настоящей садисткой, но нам с ней сталкиваться не приходилось. Нас погнали во двор, мы были окружены полицейскими секретной службы с пулеметами, приехала министерская комиссия на инспекцию. Девочек, начавших голодовку, отправили в штаб секретной службы в Пардубице. Нас поместили в разваливающееся здание. Объявивших голодовку разделили по трое и поместили в камеры. Большинство женщин окончило тогда голодовку, но я решила продолжать. Прошло семь дней, когда они решили кормить нас насильно. Первой была Божка Томашкова, но когда она узнала, что другие прекратили голодовку, то и она прекратила. Следом Вендула Швецова, которая пыталась сопротивляться, но ее все равно накормили. Я была последней. Когда за меня взялись, чтобы придержать, я сказала: «Бороться с вами – ниже моего достоинства. Вам приказано кормить меня – так кормите». И они всунули пищевую трубку и пустили по ней бульон. Когда вытаскивали трубку, меня вырвало прямо на Рузеняка, охранника, который обычно строго следил за опрятностью своей униформы.

Меня посадили в камеру рядом с Вендулой. В итоге мы держали голодовку две недели, используя для общения код морзе. Вендула сообщила мне, что ей плохо. Я помню, что они сказали нам, что отвезут нас на следующий день в больницу в Пардубице, чтобы кормить нас через нос, а не через рот. Я с нетерпением ждала этого, потому что надеялась, что смогу кричать о происходящем в присутствии врачей. Вендула продолжала посылать сигналы о своем плохом самочувствии. Поэтому я отправила ей сообщение, чтобы она начала есть и что я пойду в больницу сама. Но в тот вечера она потеряла сознание и так и не стала есть без меня. Поэтому я прекратила голодовку.

Люди говорили, что начальник тюрьмы очень сожалел, что не видел нашего представления

В тюрьме я познакомилась с писательницей Ниной Свободовой, стихи которой знала наизусть. У нее была идея ставить пьесы. После того, как мы заканчивали работу, мы ставили короткие пьесы. Я рисовала маски и гримировала лица актрис, плюс делала все, что необходимо. Мы также развлекались, слушая новости по тюремному радио каждый день в 19:00. Я записывала самые важные новости, делала заметки и комментарии, чтобы к десяти вечера, когда дневная смена возвращалась с работы, зачитать их для этих женщин. Иногда по тюремному радио мы даже слушали классическую музыку.

Я помню, как однажды мы организовали бал. Мы привыкли играть музыку в ванной. Одна девушка насвистывала на расческе, другая пела, я играла на барабанах, а остальные девушки танцевали. Нина Свободова увидела нас, и ей так понравилось, что она написала программу, в которой девушки нарядились в маски и играли исторических персонажей из сказок. Там были семь гномов, адмирал Нельсон, принцесса со звездой на лбу, гавайская танцовщица, римский император Адриан и другие. Музыканты должны были быть жуками. Мы соорудили антенны, но моя все время спадала с головы, потому что я сбрила волосы прошлой осенью. Меня это достало, так что я сняла антенну. В конце концов людей в масках отправили в одиночную камеру, а поскольку я была без маски, меня не тронули. Люди говорили, что начальник тюрьмы очень сожалел, что не видел нашего представления. Однако присутствовал его заместитель, которого мы называли Пепанек. После этого девочки провели около двух недель в одиночном заключении.

В каждой тюрьме я посылала тайные письма, в основном мужчинам. Моя мама тоже посылала мне тайные письма. Она клала их в булочки, потому что они не проверялись. Проверяют и режут только большие мраморные кексы. Обычно я предупреждала людей, которым доверяю, чтобы они ели осторожно, потому что внутри может быть тайное письмо. Мне всегда приходилось ждать, пока сообщение не будет найдено, и только тогда я могла раздать булочки. Я также носила тайные письма во время моих визитов в Пардубице. Я приклеивала их к своей ладони и передавала при рукопожатии. Моя мама знала, что у меня там что-то есть, поэтому она брала письмо и делала вид, что плачет и вытирает слезы, хотя на самом деле она сунула сообщение в карман.

Внезапно, в 1960 году, начались амнистии. Они зачитали нам указ. Мы не смеялись. Мы не были счастливы вообще. Каждому из нас требовалось разрешение из нашего родного города или деревни, чтобы вернуться туда.

Они повезли нас на вокзал в небольших группах. По группе за раз – вероятно, боялись нашего восстания. Мы ехали в нашей тюремной форме. Когда я вернулась домой, я позвонила в дверь, и моя мама подошла, чтобы ответить, и спросила меня: «Ты просто навещаешь или это навсегда?» «Похоже, меня освободили, но я буду десять лет на испытательном сроке», – ответила я. Потом мама сказала мне, что мы пойдем и навестим всех наших родственников, чтобы посмотреть, кто нас тепло встретит. В конце концов, все были рады, что я вернулась, так что у этой истории был счастливый конец.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Что помогло мне оставаться сильной? Вера. Я дружила с девочкой, которую посадили за ее католическое вероисповедание. Мы ходили вместе на прогулки, и она помогла мне выучить всю мессу наизусть – таким образом, нам удавалось проводить службы во дворе тюрьмы. Моей подруге даже удалось пронести тайком пару причастных облаток.Нас постоянно преследовали из-за этих «месс». Об этом узнали тюремные охранники, и нас отправили в изоляторы. Тем не менее, все эти тюремные годы я сохраняла свою веру и до сих пор храню ее сегодня. Я всегда говорю, что мельницы Бога имеют ядерную мощность. Я выросла в религиозной семье и воспринимала свое испытание как наказание. Моя мама предупредила меня не возвращаться в Республику, но я не послушалась. Я также пообещала американцу, что не вернусь в Чехословакию, и предала его. Я написала ему письмо из тюрьмы, но они не отправили его к нему в Америку. Это было Божье наказание за мою неосторожность и непослушание. И все же мне удалось с этим смириться. Я все еще верую.

Когда я была в тюрьме, у меня всегда была сильная поддержка со стороны моих родителей. Все равно мне пришлось смириться с тем, что я потеряла своего ребенка. Я всегда говорю, что так должно было случиться, и жизнь просто продолжалась. Мне удалось смириться со всем. Я не чувствую никакой ненависти или горечи. Когда я вернулась из тюрьмы, мне было 32 года, я хотела иметь ребенка, но уже не могла. Это просто невозможно после одиннадцати лет тюрьмы. Так что я осталась одна, навсегда верная своему американцу.

Я родилась 18 мая 1928 года в Босковштейн, в селе близ Зноймо в южной Моравии. Мой отец был лесником у графа Трауттмансдорфа. Жили мы в егерской хижине в получасе ходьбы от деревни, куда мы ходили в школу.

У меня были брат и две сестры. С братом мы водили скот на пастбище, хотя ему больше нравилось шататься с мальчишками в деревне. Он мне говорил: «Следи за коровами». Я отвечала: «Хорошо, только дай мне что-нибудь почитать». Я тогда была настоящим книжным червем. Иногда забывала про коров, и они убегали.

Во время войны собственность графа забрали под немецкое управление. Один чех попросил у немцев открыть гимназию на территории замка. Мы уже были старшеклассниками, когда отец спросил у нас: «Хотите ли вы пойти в немецкую гимназию?» В то время мы обучались согласно патриотической философии президента Масарика, так что мы отказались.

У отца работали дровосеки и женщины, которые сажали деревья или собирали клубнику и малину для замка. В итоге они сказали, что если дети Грушки не пойдут в немецкую гимназию, то и их дети тоже не пойдут. Чех, который предложил создать гимназию, естественно, невзлюбил моего отца.

К концу войны мы перебрались в Чернин рядом с Евишовицем. Русские там все разгромили. Армия Малиновского проходила через эти места, а его солдаты насиловали женщин по всей южной Моравии. Поэтому меня с сестрой родители заперли в подвале до конца войны. Всего в районе Евишовиц, как я позже узнала у доктора, изнасиловали шестьдесят женщин. Семеро из них скончались от сопутствующих осложнений. Одного мужчину застрелили, когда тот пытался защитить своих дочерей. Еще одному пришлось смотреть, как насилуют его жену. Это было ужасно, поэтому мы и не любили русских.

Я закончила старшую школу во время войны и переехала в Брно, где работала в адвокатской конторе. Еще ходила на уроки живописи и хотела год отучиться в художественном училище. Однажды наш преподаватель живописи попросил подать заявку на конкурсную стипендию. Он спросил: «Ты являешься членом коммунистической партии? Союза молодежи? А, нет, значит? Ну, только члены партии имеют право на стипендию». Позже мне пришлось уйти с работы у адвоката, так как тому было запрещено иметь прислугу. Я устроилась работать на завод Матадор, где делала резиновые куртки.

Я встретила американского солдата

На заводе был мальчик, который сидел в тюрьме в 1948 году. В 1949-м его снова арестовали вместе с еще одним парнем, который так и не сказал, что он сделал. Две недели их допрашивали, но позже отпустили, так как местным властям нужно было арестовать еще людей. Парни решили, что настало время исчезнуть. Они знали о моих политических взглядах и попросили помочь пересечь им границу. Коммунистический режим был мне неприятен, так что я согласилась, но с условием, чтобы взяли меня с собой. Я думала, что за границей будет армия, как во время Второй мировой войны, и что я смогу присоединиться к боевым действиям.

У одного из мальчиков, у Руды, девушка лежала в больнице, поэтому ему пришлось уйти без нее. Был февраль. Я своим родителям ничего не сказала: дождалась, когда их не будет, и направилась в лес. Примерно в три часа дня мы пересекли границу. Нас остановил австрийский патрульный, который знал меня через отца. Я не знала, на какой он стороне, хорошей или плохой, поэтому мы решили от них убежать. Как оказалось, он был на хорошей.

Мы шли к железной дороге где-то двенадцать миль, и в одной из деревень уговорили железнодорожного рабочего дать нам ночлег на станции. Он привел меня в свой кабинет, предложил свою постель, а сам спал на столе. Он дал нам билеты на поезд до Вены и пару шиллингов на трамвай. Мы тогда были еще в русской зоне, и нам приходилось действовать очень осторожно. Мы сели на поезд в пять утра и приехали в Вену в восемь. Мы пришли в офис американской контрразведки, чтобы сообщить о своем приезде. Они очень удивились: «Как вы здесь оказались так рано? Как вы так быстро добрались?” Они думали, что мы всю дорогу прошли пешком.

Им сообщили с границы, что дочь лесника Грушки пересекла границу с тремя молодыми людьми. Нас допросили и поместили в общежитии. Мальчики там познакомились с венгром, который пообещал, что доставит нас на Западный фронт, если мы оплатим его проезд. С ним мы поехали в Линц, где случайно нашли лагерь беженцев. Вскоре после приезда я пошла на танцевальный вечер с еще одним изгнанником, чтобы понять, какова жизнь в свободной стране.

Я встретила американского солдата. Его звали Франк Фарнетти, вскоре он сделал мне предложение. Мне было двадцать лет, а в то время совершеннолетними становились в двадцать один, так что со свадьбой пришлось подождать. По крайней мере, американец смог вызволить меня из лагеря и договориться о частном проживании для меня с австрийской семьей.

Я отправила письмо своим родителям из Линца, рассказав, что эмигрировала и что обо мне не надо беспокоиться. Мать тайно послала мне письмо через патрульного: «Пожалуйста, не возвращайся домой. Ты объявлена в розыск. Если окажешься в Чехословакии, то ни в коем случае не приходи домой. Мы под наблюдением».

В Линце я была одна среди иностранцев, поэтому приходила в лагерь, чтобы пообщаться с находящимися там чехами. Однажды, пока Франц был на военном учении в Германии, я узнала, что могу стать разведчицей. Они искали добровольца, готового вернуться в Чехословакию под прикрытием. Себе я сказала, что вернусь из Чехословакии задолго до приезда Франка из Германии. И так, вместе с двумя другими мальчиками, я отправилась на родину. Моя миссия было сформировать шпионский отдел в республике и обеспечить безопасный проход через границы тем, кому грозил арест.

Они искали меня

Я хотела помочь своему народу. Мы пробыли в Чехословакии две недели, у каждого была своя миссия. Через две недели мы договорились встретиться. Нашей задачей было переправить нескольких людей, но в конце концов они решили не уезжать из-за личных обстоятельств. В итоге мы возвращались группой из четырех человек.

Руда в этот раз забирал с собой невесту. С нами возвращался еще один мужчина по имени Франта, который был в разведке с 1948-го года. Я везла его портфель с картами всех пограничных зон от Аша до Шумавы, а также списки телефонных номеров для всех чешских и словацких фабрик. Мы пересекли границу в Шумаве и поехали в Линц на автобусе. Я не знала, что за мной следует агент тайной полиции Брно. Его звали Йозеф Эйхлер, и он знал о нашей поездке. Так что нас ждали полицейские. Они окружили автобус с пулеметами. Обоим мальчикам из нашей группы удалось сбежать, потому что полиция их не разыскивала.

Они искали меня. Нашли портфель, с которым я ехала, и обвинили в шпионаже. Невесту Руды тоже арестовали, потому что у нее не оказалось документов. Она ничего не знала о том, чем я занималась, поэтому я не боялась, что она меня выдаст. Но нас обеих передали русским. В то время Австрия была поделена на зоны, и меня арестовали на советской территории.

Русские предложили сотрудничество: я должна принести им планы американского аэропорта. Они знали, что я встречалась с американским солдатом и имела доступ к военной базе. Но невесту Руды они хотели держать в заложниках. Я отказалась, потому что понимала, что никогда себе не прощу, что оставила ее там.

Нас передали секретной службе в Ческе-Будеевице. Я приехала туда в мае 1949-го. Я голодала, и по приезде съела два литра вкусного супа и столько же шпината с кнедликами, которые мне принес моравский тюремный сторож. Позже, когда нас вызвали на допрос в офис тайной полиции в Будейовице, они кричали на нас, но я сказала: «В Линце говорят, что вы дурно обращаетесь здесь с людьми». Главный офицер приказал им записывать все сказанное мною и запретил нас трогать. Так что допрос был без побоев и не таким уж и страшным.

Я твердила одно и то же: мол, ездила домой за родительским благословением. Мое дело закрыли на две недели. Сказали, что я получу где-то полтора года тюремного срока. Но потом, к моему удивлению, меня вызвали в полицию Брно.

Они хотели обвинить нас в шпионаже и выведать еще больше имен. Меня заставили босой стоять на коленях на стуле. Когда Горак, один из старших расследователей секретной службы, приехал, один из сторожей ударил меня по ногам несколько раз дубинкой. Когда мои ноги распухали, я обвязывала их тряпкой, и к утру боль проходила. Иногда я была в предобморочном состоянии. Человек, записывающий все, разрешал мне посидеть, когда видел, что я вот-вот упаду в обморок. Тогда Горак заходил и спрашивал: «Она говорит? Дает показания? Называет имена? Нет? Тогда на колени!»

Ранним утром я поняла, что истекаю кровью

Я не столько боялась избиений, сколько укола, который заставит все рассказать. Поэтому я не пила воду, которую мне приносили. Я отказалась от еды и несколько суток голодала. Иногда сокамерницы делились со мной своим обедом. Нас было от шести до восьми человек в камере. Они прозвали меня Комаром: в камере над столом было окно, и я цеплялась за него, смотрела на людей, которых привозили. Сторожи тоже начали меня так называть, с тех пор кличка и привязалась.

Один из допросов был особенно жестким: меня били головой о стол, тащили через всю комнату, швыряли в шкаф, избивали всем, что попадалось по руку. Я старалась держаться на ногах. Меня спас телефонный звонок. Им пришлось немедленно арестовать кого-то. Один сторож отвез меня в Орли, в другую тюрьму в Брно, где меня поместили в изолятор. Ранним утром я поняла, что истекаю кровью.

Меня послали к врачу, но у секретной службы не было времени везти меня в больницу по приказу врача. Я была беременна от своего американца, третий месяц, и у меня случился выкидыш. Три дня я истекала кровью. Я потеряла ее так много, что в итоге вся тюрьма замитинговала и потребовала для меня медицинскую помощь. Один старый сторож помог мне и доставил меня в роддом в Брно. Там спасли мою жизнь, но ребенка спасти не удалось.

После меня передали суду. Это был полный фарс, так как весь процесс и улики сфальсифицировали офицеры секретной службы. Мой адвокат никак не помогал, потому что они же его и наняли. Мне дали пятнадцать лет за шпионаж. Был 1952 год, когда меня отвезли в Пардубице, город в восточной Богемии, где была женская тюрьма. Я пробыла там до своего освобождения.

Сторожи вывели нас во двор и дали каждому свой номер. Мне достался номер 176. Нас поместили в одну камеру, которая была большим залом, разделенным на двухместные камеры. Около восьмидесяти женщин жили на втором этаже, так как на первом были офисы. Нам принесли сено и мы сами набили свои матрасы. Нам дали одеяла и котелки. Мы должны были обменять свою гражданскую одежду на тюремную униформу. В начале у нас не было рабочего места, так как часть тюрьмы еще достраивалась, поэтому нашей работой было помогать мужчинам таскать кирпичи. Также мы драили полы, которые были черными от грязи. Был один чокнутый капитан, который приходил в покрытых грязью сапогах и орал: «А теперь скребите снова!» Мы использовали стекло, сено и холодную воду для отмывания полов. В свободное время мы ложились на зеленый участок за центральным двором, с яблонями и грядкой, и общались.

Однажды в 1955-м, когда я работала в швейной комнате, в соседней вязальной комнате объявили голодовку. Мы не знали, кто и зачем ее начал. Только потом оказалось, что надзирающая вязальной комнаты была настоящей садисткой, но нам с ней сталкиваться не приходилось. Нас погнали во двор, мы были окружены полицейскими секретной службы с пулеметами, приехала министерская комиссия на инспекцию. Девочек, начавших голодовку, отправили в штаб секретной службы в Пардубице. Нас поместили в разваливающееся здание. Объявивших голодовку разделили по трое и поместили в камеры. Большинство женщин окончило тогда голодовку, но я решила продолжать. Прошло семь дней, когда они решили кормить нас насильно. Первой была Божка Томашкова, но когда она узнала, что другие прекратили голодовку, то и она прекратила. Следом Вендула Швецова, которая пыталась сопротивляться, но ее все равно накормили. Я была последней. Когда за меня взялись, чтобы придержать, я сказала: «Бороться с вами – ниже моего достоинства. Вам приказано кормить меня – так кормите». И они всунули пищевую трубку и пустили по ней бульон. Когда вытаскивали трубку, меня вырвало прямо на Рузеняка, охранника, который обычно строго следил за опрятностью своей униформы.

Меня посадили в камеру рядом с Вендулой. В итоге мы держали голодовку две недели, используя для общения код морзе. Вендула сообщила мне, что ей плохо. Я помню, что они сказали нам, что отвезут нас на следующий день в больницу в Пардубице, чтобы кормить нас через нос, а не через рот. Я с нетерпением ждала этого, потому что надеялась, что смогу кричать о происходящем в присутствии врачей. Вендула продолжала посылать сигналы о своем плохом самочувствии. Поэтому я отправила ей сообщение, чтобы она начала есть и что я пойду в больницу сама. Но в тот вечера она потеряла сознание и так и не стала есть без меня. Поэтому я прекратила голодовку.

Люди говорили, что начальник тюрьмы очень сожалел, что не видел нашего представления

В тюрьме я познакомилась с писательницей Ниной Свободовой, стихи которой знала наизусть. У нее была идея ставить пьесы. После того, как мы заканчивали работу, мы ставили короткие пьесы. Я рисовала маски и гримировала лица актрис, плюс делала все, что необходимо. Мы также развлекались, слушая новости по тюремному радио каждый день в 19:00. Я записывала самые важные новости, делала заметки и комментарии, чтобы к десяти вечера, когда дневная смена возвращалась с работы, зачитать их для этих женщин. Иногда по тюремному радио мы даже слушали классическую музыку.

Я помню, как однажды мы организовали бал. Мы привыкли играть музыку в ванной. Одна девушка насвистывала на расческе, другая пела, я играла на барабанах, а остальные девушки танцевали. Нина Свободова увидела нас, и ей так понравилось, что она написала программу, в которой девушки нарядились в маски и играли исторических персонажей из сказок. Там были семь гномов, адмирал Нельсон, принцесса со звездой на лбу, гавайская танцовщица, римский император Адриан и другие. Музыканты должны были быть жуками. Мы соорудили антенны, но моя все время спадала с головы, потому что я сбрила волосы прошлой осенью. Меня это достало, так что я сняла антенну. В конце концов людей в масках отправили в одиночную камеру, а поскольку я была без маски, меня не тронули. Люди говорили, что начальник тюрьмы очень сожалел, что не видел нашего представления. Однако присутствовал его заместитель, которого мы называли Пепанек. После этого девочки провели около двух недель в одиночном заключении.

В каждой тюрьме я посылала тайные письма, в основном мужчинам. Моя мама тоже посылала мне тайные письма. Она клала их в булочки, потому что они не проверялись. Проверяют и режут только большие мраморные кексы. Обычно я предупреждала людей, которым доверяю, чтобы они ели осторожно, потому что внутри может быть тайное письмо. Мне всегда приходилось ждать, пока сообщение не будет найдено, и только тогда я могла раздать булочки. Я также носила тайные письма во время моих визитов в Пардубице. Я приклеивала их к своей ладони и передавала при рукопожатии. Моя мама знала, что у меня там что-то есть, поэтому она брала письмо и делала вид, что плачет и вытирает слезы, хотя на самом деле она сунула сообщение в карман.

Внезапно, в 1960 году, начались амнистии. Они зачитали нам указ. Мы не смеялись. Мы не были счастливы вообще. Каждому из нас требовалось разрешение из нашего родного города или деревни, чтобы вернуться туда.

Они повезли нас на вокзал в небольших группах. По группе за раз – вероятно, боялись нашего восстания. Мы ехали в нашей тюремной форме. Когда я вернулась домой, я позвонила в дверь, и моя мама подошла, чтобы ответить, и спросила меня: «Ты просто навещаешь или это навсегда?» «Похоже, меня освободили, но я буду десять лет на испытательном сроке», – ответила я. Потом мама сказала мне, что мы пойдем и навестим всех наших родственников, чтобы посмотреть, кто нас тепло встретит. В конце концов, все были рады, что я вернулась, так что у этой истории был счастливый конец.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Что помогло мне оставаться сильной? Вера. Я дружила с девочкой, которую посадили за ее католическое вероисповедание. Мы ходили вместе на прогулки, и она помогла мне выучить всю мессу наизусть – таким образом, нам удавалось проводить службы во дворе тюрьмы. Моей подруге даже удалось пронести тайком пару причастных облаток.Нас постоянно преследовали из-за этих «месс». Об этом узнали тюремные охранники, и нас отправили в изоляторы. Тем не менее, все эти тюремные годы я сохраняла свою веру и до сих пор храню ее сегодня. Я всегда говорю, что мельницы Бога имеют ядерную мощность. Я выросла в религиозной семье и воспринимала свое испытание как наказание. Моя мама предупредила меня не возвращаться в Республику, но я не послушалась. Я также пообещала американцу, что не вернусь в Чехословакию, и предала его. Я написала ему письмо из тюрьмы, но они не отправили его к нему в Америку. Это было Божье наказание за мою неосторожность и непослушание. И все же мне удалось с этим смириться. Я все еще верую.

Когда я была в тюрьме, у меня всегда была сильная поддержка со стороны моих родителей. Все равно мне пришлось смириться с тем, что я потеряла своего ребенка. Я всегда говорю, что так должно было случиться, и жизнь просто продолжалась. Мне удалось смириться со всем. Я не чувствую никакой ненависти или горечи. Когда я вернулась из тюрьмы, мне было 32 года, я хотела иметь ребенка, но уже не могла. Это просто невозможно после одиннадцати лет тюрьмы. Так что я осталась одна, навсегда верная своему американцу.

Я родилась 18 мая 1928 года в Босковштейн, в селе близ Зноймо в южной Моравии. Мой отец был лесником у графа Трауттмансдорфа. Жили мы в егерской хижине в получасе ходьбы от деревни, куда мы ходили в школу.

У меня были брат и две сестры. С братом мы водили скот на пастбище, хотя ему больше нравилось шататься с мальчишками в деревне. Он мне говорил: «Следи за коровами». Я отвечала: «Хорошо, только дай мне что-нибудь почитать». Я тогда была настоящим книжным червем. Иногда забывала про коров, и они убегали.

Во время войны собственность графа забрали под немецкое управление. Один чех попросил у немцев открыть гимназию на территории замка. Мы уже были старшеклассниками, когда отец спросил у нас: «Хотите ли вы пойти в немецкую гимназию?» В то время мы обучались согласно патриотической философии президента Масарика, так что мы отказались.

У отца работали дровосеки и женщины, которые сажали деревья или собирали клубнику и малину для замка. В итоге они сказали, что если дети Грушки не пойдут в немецкую гимназию, то и их дети тоже не пойдут. Чех, который предложил создать гимназию, естественно, невзлюбил моего отца.

К концу войны мы перебрались в Чернин рядом с Евишовицем. Русские там все разгромили. Армия Малиновского проходила через эти места, а его солдаты насиловали женщин по всей южной Моравии. Поэтому меня с сестрой родители заперли в подвале до конца войны. Всего в районе Евишовиц, как я позже узнала у доктора, изнасиловали шестьдесят женщин. Семеро из них скончались от сопутствующих осложнений. Одного мужчину застрелили, когда тот пытался защитить своих дочерей. Еще одному пришлось смотреть, как насилуют его жену. Это было ужасно, поэтому мы и не любили русских.

Я закончила старшую школу во время войны и переехала в Брно, где работала в адвокатской конторе. Еще ходила на уроки живописи и хотела год отучиться в художественном училище. Однажды наш преподаватель живописи попросил подать заявку на конкурсную стипендию. Он спросил: «Ты являешься членом коммунистической партии? Союза молодежи? А, нет, значит? Ну, только члены партии имеют право на стипендию». Позже мне пришлось уйти с работы у адвоката, так как тому было запрещено иметь прислугу. Я устроилась работать на завод Матадор, где делала резиновые куртки.

Я встретила американского солдата

На заводе был мальчик, который сидел в тюрьме в 1948 году. В 1949-м его снова арестовали вместе с еще одним парнем, который так и не сказал, что он сделал. Две недели их допрашивали, но позже отпустили, так как местным властям нужно было арестовать еще людей. Парни решили, что настало время исчезнуть. Они знали о моих политических взглядах и попросили помочь пересечь им границу. Коммунистический режим был мне неприятен, так что я согласилась, но с условием, чтобы взяли меня с собой. Я думала, что за границей будет армия, как во время Второй мировой войны, и что я смогу присоединиться к боевым действиям.

У одного из мальчиков, у Руды, девушка лежала в больнице, поэтому ему пришлось уйти без нее. Был февраль. Я своим родителям ничего не сказала: дождалась, когда их не будет, и направилась в лес. Примерно в три часа дня мы пересекли границу. Нас остановил австрийский патрульный, который знал меня через отца. Я не знала, на какой он стороне, хорошей или плохой, поэтому мы решили от них убежать. Как оказалось, он был на хорошей.

Мы шли к железной дороге где-то двенадцать миль, и в одной из деревень уговорили железнодорожного рабочего дать нам ночлег на станции. Он привел меня в свой кабинет, предложил свою постель, а сам спал на столе. Он дал нам билеты на поезд до Вены и пару шиллингов на трамвай. Мы тогда были еще в русской зоне, и нам приходилось действовать очень осторожно. Мы сели на поезд в пять утра и приехали в Вену в восемь. Мы пришли в офис американской контрразведки, чтобы сообщить о своем приезде. Они очень удивились: «Как вы здесь оказались так рано? Как вы так быстро добрались?” Они думали, что мы всю дорогу прошли пешком.

Им сообщили с границы, что дочь лесника Грушки пересекла границу с тремя молодыми людьми. Нас допросили и поместили в общежитии. Мальчики там познакомились с венгром, который пообещал, что доставит нас на Западный фронт, если мы оплатим его проезд. С ним мы поехали в Линц, где случайно нашли лагерь беженцев. Вскоре после приезда я пошла на танцевальный вечер с еще одним изгнанником, чтобы понять, какова жизнь в свободной стране.

Я встретила американского солдата. Его звали Франк Фарнетти, вскоре он сделал мне предложение. Мне было двадцать лет, а в то время совершеннолетними становились в двадцать один, так что со свадьбой пришлось подождать. По крайней мере, американец смог вызволить меня из лагеря и договориться о частном проживании для меня с австрийской семьей.

Я отправила письмо своим родителям из Линца, рассказав, что эмигрировала и что обо мне не надо беспокоиться. Мать тайно послала мне письмо через патрульного: «Пожалуйста, не возвращайся домой. Ты объявлена в розыск. Если окажешься в Чехословакии, то ни в коем случае не приходи домой. Мы под наблюдением».

В Линце я была одна среди иностранцев, поэтому приходила в лагерь, чтобы пообщаться с находящимися там чехами. Однажды, пока Франц был на военном учении в Германии, я узнала, что могу стать разведчицей. Они искали добровольца, готового вернуться в Чехословакию под прикрытием. Себе я сказала, что вернусь из Чехословакии задолго до приезда Франка из Германии. И так, вместе с двумя другими мальчиками, я отправилась на родину. Моя миссия было сформировать шпионский отдел в республике и обеспечить безопасный проход через границы тем, кому грозил арест.

Они искали меня

Я хотела помочь своему народу. Мы пробыли в Чехословакии две недели, у каждого была своя миссия. Через две недели мы договорились встретиться. Нашей задачей было переправить нескольких людей, но в конце концов они решили не уезжать из-за личных обстоятельств. В итоге мы возвращались группой из четырех человек.

Руда в этот раз забирал с собой невесту. С нами возвращался еще один мужчина по имени Франта, который был в разведке с 1948-го года. Я везла его портфель с картами всех пограничных зон от Аша до Шумавы, а также списки телефонных номеров для всех чешских и словацких фабрик. Мы пересекли границу в Шумаве и поехали в Линц на автобусе. Я не знала, что за мной следует агент тайной полиции Брно. Его звали Йозеф Эйхлер, и он знал о нашей поездке. Так что нас ждали полицейские. Они окружили автобус с пулеметами. Обоим мальчикам из нашей группы удалось сбежать, потому что полиция их не разыскивала.

Они искали меня. Нашли портфель, с которым я ехала, и обвинили в шпионаже. Невесту Руды тоже арестовали, потому что у нее не оказалось документов. Она ничего не знала о том, чем я занималась, поэтому я не боялась, что она меня выдаст. Но нас обеих передали русским. В то время Австрия была поделена на зоны, и меня арестовали на советской территории.

Русские предложили сотрудничество: я должна принести им планы американского аэропорта. Они знали, что я встречалась с американским солдатом и имела доступ к военной базе. Но невесту Руды они хотели держать в заложниках. Я отказалась, потому что понимала, что никогда себе не прощу, что оставила ее там.

Нас передали секретной службе в Ческе-Будеевице. Я приехала туда в мае 1949-го. Я голодала, и по приезде съела два литра вкусного супа и столько же шпината с кнедликами, которые мне принес моравский тюремный сторож. Позже, когда нас вызвали на допрос в офис тайной полиции в Будейовице, они кричали на нас, но я сказала: «В Линце говорят, что вы дурно обращаетесь здесь с людьми». Главный офицер приказал им записывать все сказанное мною и запретил нас трогать. Так что допрос был без побоев и не таким уж и страшным.

Я твердила одно и то же: мол, ездила домой за родительским благословением. Мое дело закрыли на две недели. Сказали, что я получу где-то полтора года тюремного срока. Но потом, к моему удивлению, меня вызвали в полицию Брно.

Они хотели обвинить нас в шпионаже и выведать еще больше имен. Меня заставили босой стоять на коленях на стуле. Когда Горак, один из старших расследователей секретной службы, приехал, один из сторожей ударил меня по ногам несколько раз дубинкой. Когда мои ноги распухали, я обвязывала их тряпкой, и к утру боль проходила. Иногда я была в предобморочном состоянии. Человек, записывающий все, разрешал мне посидеть, когда видел, что я вот-вот упаду в обморок. Тогда Горак заходил и спрашивал: «Она говорит? Дает показания? Называет имена? Нет? Тогда на колени!»

Ранним утром я поняла, что истекаю кровью

Я не столько боялась избиений, сколько укола, который заставит все рассказать. Поэтому я не пила воду, которую мне приносили. Я отказалась от еды и несколько суток голодала. Иногда сокамерницы делились со мной своим обедом. Нас было от шести до восьми человек в камере. Они прозвали меня Комаром: в камере над столом было окно, и я цеплялась за него, смотрела на людей, которых привозили. Сторожи тоже начали меня так называть, с тех пор кличка и привязалась.

Один из допросов был особенно жестким: меня били головой о стол, тащили через всю комнату, швыряли в шкаф, избивали всем, что попадалось по руку. Я старалась держаться на ногах. Меня спас телефонный звонок. Им пришлось немедленно арестовать кого-то. Один сторож отвез меня в Орли, в другую тюрьму в Брно, где меня поместили в изолятор. Ранним утром я поняла, что истекаю кровью.

Меня послали к врачу, но у секретной службы не было времени везти меня в больницу по приказу врача. Я была беременна от своего американца, третий месяц, и у меня случился выкидыш. Три дня я истекала кровью. Я потеряла ее так много, что в итоге вся тюрьма замитинговала и потребовала для меня медицинскую помощь. Один старый сторож помог мне и доставил меня в роддом в Брно. Там спасли мою жизнь, но ребенка спасти не удалось.

После меня передали суду. Это был полный фарс, так как весь процесс и улики сфальсифицировали офицеры секретной службы. Мой адвокат никак не помогал, потому что они же его и наняли. Мне дали пятнадцать лет за шпионаж. Был 1952 год, когда меня отвезли в Пардубице, город в восточной Богемии, где была женская тюрьма. Я пробыла там до своего освобождения.

Сторожи вывели нас во двор и дали каждому свой номер. Мне достался номер 176. Нас поместили в одну камеру, которая была большим залом, разделенным на двухместные камеры. Около восьмидесяти женщин жили на втором этаже, так как на первом были офисы. Нам принесли сено и мы сами набили свои матрасы. Нам дали одеяла и котелки. Мы должны были обменять свою гражданскую одежду на тюремную униформу. В начале у нас не было рабочего места, так как часть тюрьмы еще достраивалась, поэтому нашей работой было помогать мужчинам таскать кирпичи. Также мы драили полы, которые были черными от грязи. Был один чокнутый капитан, который приходил в покрытых грязью сапогах и орал: «А теперь скребите снова!» Мы использовали стекло, сено и холодную воду для отмывания полов. В свободное время мы ложились на зеленый участок за центральным двором, с яблонями и грядкой, и общались.

Однажды в 1955-м, когда я работала в швейной комнате, в соседней вязальной комнате объявили голодовку. Мы не знали, кто и зачем ее начал. Только потом оказалось, что надзирающая вязальной комнаты была настоящей садисткой, но нам с ней сталкиваться не приходилось. Нас погнали во двор, мы были окружены полицейскими секретной службы с пулеметами, приехала министерская комиссия на инспекцию. Девочек, начавших голодовку, отправили в штаб секретной службы в Пардубице. Нас поместили в разваливающееся здание. Объявивших голодовку разделили по трое и поместили в камеры. Большинство женщин окончило тогда голодовку, но я решила продолжать. Прошло семь дней, когда они решили кормить нас насильно. Первой была Божка Томашкова, но когда она узнала, что другие прекратили голодовку, то и она прекратила. Следом Вендула Швецова, которая пыталась сопротивляться, но ее все равно накормили. Я была последней. Когда за меня взялись, чтобы придержать, я сказала: «Бороться с вами – ниже моего достоинства. Вам приказано кормить меня – так кормите». И они всунули пищевую трубку и пустили по ней бульон. Когда вытаскивали трубку, меня вырвало прямо на Рузеняка, охранника, который обычно строго следил за опрятностью своей униформы.

Меня посадили в камеру рядом с Вендулой. В итоге мы держали голодовку две недели, используя для общения код морзе. Вендула сообщила мне, что ей плохо. Я помню, что они сказали нам, что отвезут нас на следующий день в больницу в Пардубице, чтобы кормить нас через нос, а не через рот. Я с нетерпением ждала этого, потому что надеялась, что смогу кричать о происходящем в присутствии врачей. Вендула продолжала посылать сигналы о своем плохом самочувствии. Поэтому я отправила ей сообщение, чтобы она начала есть и что я пойду в больницу сама. Но в тот вечера она потеряла сознание и так и не стала есть без меня. Поэтому я прекратила голодовку.

Люди говорили, что начальник тюрьмы очень сожалел, что не видел нашего представления

В тюрьме я познакомилась с писательницей Ниной Свободовой, стихи которой знала наизусть. У нее была идея ставить пьесы. После того, как мы заканчивали работу, мы ставили короткие пьесы. Я рисовала маски и гримировала лица актрис, плюс делала все, что необходимо. Мы также развлекались, слушая новости по тюремному радио каждый день в 19:00. Я записывала самые важные новости, делала заметки и комментарии, чтобы к десяти вечера, когда дневная смена возвращалась с работы, зачитать их для этих женщин. Иногда по тюремному радио мы даже слушали классическую музыку.

Я помню, как однажды мы организовали бал. Мы привыкли играть музыку в ванной. Одна девушка насвистывала на расческе, другая пела, я играла на барабанах, а остальные девушки танцевали. Нина Свободова увидела нас, и ей так понравилось, что она написала программу, в которой девушки нарядились в маски и играли исторических персонажей из сказок. Там были семь гномов, адмирал Нельсон, принцесса со звездой на лбу, гавайская танцовщица, римский император Адриан и другие. Музыканты должны были быть жуками. Мы соорудили антенны, но моя все время спадала с головы, потому что я сбрила волосы прошлой осенью. Меня это достало, так что я сняла антенну. В конце концов людей в масках отправили в одиночную камеру, а поскольку я была без маски, меня не тронули. Люди говорили, что начальник тюрьмы очень сожалел, что не видел нашего представления. Однако присутствовал его заместитель, которого мы называли Пепанек. После этого девочки провели около двух недель в одиночном заключении.

В каждой тюрьме я посылала тайные письма, в основном мужчинам. Моя мама тоже посылала мне тайные письма. Она клала их в булочки, потому что они не проверялись. Проверяют и режут только большие мраморные кексы. Обычно я предупреждала людей, которым доверяю, чтобы они ели осторожно, потому что внутри может быть тайное письмо. Мне всегда приходилось ждать, пока сообщение не будет найдено, и только тогда я могла раздать булочки. Я также носила тайные письма во время моих визитов в Пардубице. Я приклеивала их к своей ладони и передавала при рукопожатии. Моя мама знала, что у меня там что-то есть, поэтому она брала письмо и делала вид, что плачет и вытирает слезы, хотя на самом деле она сунула сообщение в карман.

Внезапно, в 1960 году, начались амнистии. Они зачитали нам указ. Мы не смеялись. Мы не были счастливы вообще. Каждому из нас требовалось разрешение из нашего родного города или деревни, чтобы вернуться туда.

Они повезли нас на вокзал в небольших группах. По группе за раз – вероятно, боялись нашего восстания. Мы ехали в нашей тюремной форме. Когда я вернулась домой, я позвонила в дверь, и моя мама подошла, чтобы ответить, и спросила меня: «Ты просто навещаешь или это навсегда?» «Похоже, меня освободили, но я буду десять лет на испытательном сроке», – ответила я. Потом мама сказала мне, что мы пойдем и навестим всех наших родственников, чтобы посмотреть, кто нас тепло встретит. В конце концов, все были рады, что я вернулась, так что у этой истории был счастливый конец.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Что помогло мне оставаться сильной? Вера. Я дружила с девочкой, которую посадили за ее католическое вероисповедание. Мы ходили вместе на прогулки, и она помогла мне выучить всю мессу наизусть – таким образом, нам удавалось проводить службы во дворе тюрьмы. Моей подруге даже удалось пронести тайком пару причастных облаток.Нас постоянно преследовали из-за этих «месс». Об этом узнали тюремные охранники, и нас отправили в изоляторы. Тем не менее, все эти тюремные годы я сохраняла свою веру и до сих пор храню ее сегодня. Я всегда говорю, что мельницы Бога имеют ядерную мощность. Я выросла в религиозной семье и воспринимала свое испытание как наказание. Моя мама предупредила меня не возвращаться в Республику, но я не послушалась. Я также пообещала американцу, что не вернусь в Чехословакию, и предала его. Я написала ему письмо из тюрьмы, но они не отправили его к нему в Америку. Это было Божье наказание за мою неосторожность и непослушание. И все же мне удалось с этим смириться. Я все еще верую.

Когда я была в тюрьме, у меня всегда была сильная поддержка со стороны моих родителей. Все равно мне пришлось смириться с тем, что я потеряла своего ребенка. Я всегда говорю, что так должно было случиться, и жизнь просто продолжалась. Мне удалось смириться со всем. Я не чувствую никакой ненависти или горечи. Когда я вернулась из тюрьмы, мне было 32 года, я хотела иметь ребенка, но уже не могла. Это просто невозможно после одиннадцати лет тюрьмы. Так что я осталась одна, навсегда верная своему американцу.