Иоанна Щенсна

В 1970 году я впервые получила тюремный срок. Я была тогда студенткой на факультете филологии и литературы в Лодзинском университете. Будучи 21-летней девушкой я была полна идей и ничего не знала о тюремной жизни. Я никогда раньше и не думала о тюрьме, у меня просто не было на то причин. В районе, где я росла, никто никогда не сидел. По крайней мере, я таких не знала…

История начинается с момента, когда я в свои университетские годы вступила в объединение польских студентов – коммунистическую молодежную организацию. Я быстро разочаровалась в университетской жизни и, воодушевленная массовыми студенческими протестами в Польше весной 1968 года, присоединилась к студенческой оппозиции. Там я помогала подпольным организациям, в которых обсуждались табуированные в классической образовательной среде темы.

В том же году я стала членом Руха, влиятельного оппозиционного движения со своим подпольным журналом «Информант». Моя задача была собирать данные из засекреченных материалов Польского агентства печати и адаптировать их в настоящий материал для журнала. Два года прошли в бешеном темпе.

Затем в 1970-м меня арестовали, дали срок, и передо мной открылся целый новый мир. Моим первым и неизгладимым впечатлением тюрьмы в Лодзи была…грусть. Тюрьма, в которой я сидела, была полна молодых девушек, не всегда политзаключенных, а просто попавших туда из-за отсутствия опеки. Если бы карательная система была устроена по-другому, если бы она функционировала лучше, то может быть их это спасло бы от такой судьбы.

Поразительно, но жизнь внутри тюрьмы во многом оказалась такой же, как жизнь за ее пределами. Надзиратели, злоупотребляющие своей властью над беззащитными заключенными не так уж отличались от моих школьных учителей. Атмосфера в тюрьме была похожа на атмосферу в Польше в начале 70-х, и тогда я поняла, что неспроста жизнь в авторитарном государстве сравнивают с жизнью в тюрьме. Разница была лишь в том, что в тюрьме темная сторона жизни в коммунистической стране проявлялась резче и отчетливее. Все было видно яснее.

Внезапно я поняла, что в слепом гневе уже ору на
него в ответ. Испугавшись, он побежал, но я
погналась за ним до его кабинета

В общем, я держалась тихо и мирно, зная, что ссора с тюремными работниками может плохо кончиться. Но однажды я все-таки потеряла терпение. Эта история стала легендой, передаваемой из поколения в поколение лодзинских заключенных.

Дело было в 1971-м. Я была в своей камере с двумя сокамерницами. Одна из них пыталась помыться и, будучи девушкой очень застенчивой, попросила нас отвернуться, что мы и сделали. Мы стали смотреть в окно, чтобы чем-то себя занять. Но надзиратель заподозрил, что мы пытаемся передать секретное послание наружу, что, разумеется, было запрещено. Он вызволил нас из камеры и в итоге решил, что это я виновата! Он повел меня в свой кабинет, крича на меня всю дорогу. Я старалась держаться спокойно, но его это еще больше злило.

Внезапно я поняла, что в слепом гневе уже ору на него в ответ. Это было настолько шокирующе и неожиданно, что он попятился, но я надвигалась на него в бешенстве, все еще крича. Испугавшись, он побежал, но я погналась за ним до его кабинета, где он заперся. Все еще в ярости, я попыталась сбить дверь ногой, но она отказался отпираться. Через пару минут я успокоилась и ушла в свою камеру, оставив надзирателя в своем прибежище. Естественно, все в тюрьме были ошеломлены. Такого отродясь не случалось. Самое удивительное, что мне за это ничего толком и не было: надзиратель довольствовался тем, что мне передавал мне моих посылок. Вскоре, в апреле 1971-го, меня выпустили.

После освобождения меня отчислили из университета из-за тюремного срока, так что мне пришлось заканчивать учебу в другом месте. Меня приняли в католический университет Люблина, главное академическое убежище для молодых политических изгоев вроде меня в коммунистическую эпоху. В 1976-м я наконец получила диплом по филологии и литературе. Моя диссидентская активность продолжалась и в 70-х: с комитетом по защите работников, успешной августовской забастовкой на ленинской верфи в Гданьске и движением Солидарность; жизнь была полна возможностей и трудностей. К сожалению, радость от победы в Гданьске продлилась недолго. В декабре 1981 ввели военное положение, и я была вынуждена уйти в подполье и скрываться от спецслужб.

Как начала жить в бегах, использовала только фальшивые документы. Это значит, что, когда меня арестовали, я не могла использовать паспорт, так как мои документы принадлежали кому-то другому. Без надлежащих документов посадить они меня не могли, поэтому я провела долгие часы, а затем и дни в ожидании, в ужасных условиях в полицейском участке. Камеры были забиты до отказа, с шестью, семью, восемью, а то и десятью людьми, запиханными в шесть квадратных метров, где не было ни кроватей, ни водопровода. Камеры были рассчитаны только на сутки задержания, но я там провела шесть дней.

Я мечтала о тюрьме как о какой-то земле обетованной

Всю ночь дверь открывалась, и к нам подбрасывали девочек из города. Первые пришедшие забивали места на деревянной платформе, а остальные ложились рядом друг с другом на полу. Было тяжело уснуть с массой тел, духотой и зловонием от туалета. Нам не разрешали иметь никаких личных предметов – ни спичек, ни зубных щеток, ни расчесок. Сидишь круглосуточно в одной одежде, о том, чтобы помыться, не могло быть и речи. Я отказывалась проводить в ванной комнате больше, чем минуту, и заходила, зажимая нос. Я даже не пыталась мыться, так как вода из-под крана была настолько грязной и вонючей, что это было противоположно смыслу умывания – ты просто провоняешь!

Честно говоря, я испытала сильное облегчение, когда меня повели наверх на допрос, потому что там хотя бы я могла помыть лицо и руки и посидеть на нормальном унитазе. Я даже начала мечтать о том, чтобы меня перевели в настоящую тюрьму. В тюрьме я хотя бы знала, что у меня будут собственная кровать с бельем, регулярное питание, прогулки и вода. Я мечтала об этом как о какой-то земле обетованной. Но они меня туда не отправляли, потому что у меня не было документов. Меня сфотографировали на временные документы, и вся эта история затянулась надолго, в типичном для бюрократии Польской Народной Республики порядке. В этой стране без правильных бумажек даже не посадят!

5 июля 1982 года меня послали в знаменитую тюрьму на Раковецкой улице в Варшаве. Хотя дело против меня было слабым, и прокуратура с трудом нашла, в чем меня обвинить, меня держали в заключении весь судебный процесс. Примерно в этот период я во второй раз потеряла самообладание и влезла в бессмысленный спор из-за табуретки.

Была осень, и нам выдавали куртки, чтобы выйти на прогулку. Куртки эти – Господи помилуй! - вонючие, грязные, пыльные тряпки, что мыла много лет не видали. Они вызывали только отвращение. Однажды, складывая одежду, я положила куртки на пол. Командир подразделения, на самом деле вполне приятный вежливый человек, вошел и спросил: «Почему государственная собственность оказалась на полу?» «Государственная собственность, товарищ командир? – ответила я в возмущении. – Эта куча мусора? Вы считаете, мне стоит положить ее на чистые, постиранные вещи, чтобы они тоже стали грязными? Пол, в конце концов, чистый, ничего с ними там не случится». Он решил показать мне, кто хозяин: «В таком случае, возьмите табуретку и положите куртки на нее. Государственная собственность не должна валяться на полу».

Но табуретка, на которую он указывал, была нам нужна под карты. Поэтому я спокойно заявила, что не могу выставить еще одну табуретку, так как нас четверо и, следовательно, нам нужны четыре табуретки. Если он мог бы достать нам пятую, то мы были бы очень рады, ведь, боже упаси, чтобы мы использовали государственную собственность не по назначению. До отбоя было еще три часа, и нам нужна была табуретка. Он сказал, что мы и на кроватях посидеть можем. Я ответила, все еще спокойно, что ему не надо мне это объяснять, потому что я и так знаю, что после 6 часов вечера нам разрешено лежать и сидеть на кроватях, и что сегодня я бы хотела сидеть на табуретке.

Слово за слово, мы оба разозлились. Внезапно он ворвался в камеру, чтобы взять табуретку, что было запрещено. Я сразу села на свою табуретку и другие две женщины сели на свои. Третья встала, как трусиха, так что я ее быстро схватила, думая: «Не отдам эту чертову табуретку, не отдам». Командир вздернулся и начал кричать что-то смотрителю, угрожая позвонить бог знает кому. Дверь в камеру была открыта, я сидела на табуретке, вцепившись во вторую, бешеная до невозможности, и знала, что если сейчас сдамся, то буду слабачкой и надо мной будут издеваться другие заключенные. В конце концов он ушел. Я слышала, как командир жалуется начальнику смены, который сказал: «Ты с ума сошел, поднимать такой шум и гам из-за табуретки? Оставь им их табуретку!» Разозленный командир вернулся и хлопнул нашей дверью. Позже, он доложил на меня по какому-то другому поводу, но табуретки остались при нас и куртки остались на полу. Я победила. 15-го октября 1982-го меня отпустили, потому что суд не мог вынести приговор.

Тюрьма отнюдь не сломила мой свободный дух

Если сравнивать две эти тюрьмы, ту, в Лодзи, в которой меня держали в 1970-м и другую, в Варшаве, где я была в 1982-м, то сложно сказать, какая из них лучше, а какая хуже. Какие-то вещи были лучше в Лодзи, какие-то – в Варшаве. Кормили плохо и там, и там, но зато в Варшаве я не голодала. В Лодзи единственная надежда была на получение еды от друзей и родственников на свободе. Так что посылок все ждали с огромным нетерпением.

В конечном счете у меня немного травматических воспоминаний о тюрьме. Наоборот, я пытаюсь найти в этом что-то позитивное! Раз уж я там застряла, то я проводила время за чтением и прочла таким образом много польской классики. В то же время я все время чувствовала себя усталой и бесполезной. Я очень завидовала таким людям, как Адам Михник, который умственно развивался в тюрьме и писал. У меня никогда бы на это не хватило энергии. Во время частых допросов я тратила все свои силы, чтобы хранить молчание. Мне нужно было следить за каждым словом, потому что малейшая деталь могла бы выдать меня или моих друзей.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Тюрьма отнюдь не сломила мой свободный дух. Знакомства, завязавшиеся в тюрьме, даже помогли мне в темные времена 80-х. А оппозиционная работа, которая дается мне наиболее естественно, сформировала всю мою последующую жизнь. Хоть война наконец закончилась, память о ней осталась.



История Иоанны Щенсны основана на ее личных письменных воспоминаниях, а также на внешних источниках, которые были переписаны и вставлены здесь в дополнение к повествованию.

В 1970 году я впервые получила тюремный срок. Я была тогда студенткой на факультете филологии и литературы в Лодзинском университете. Будучи 21-летней девушкой я была полна идей и ничего не знала о тюремной жизни. Я никогда раньше и не думала о тюрьме, у меня просто не было на то причин. В районе, где я росла, никто никогда не сидел. По крайней мере, я таких не знала…

История начинается с момента, когда я в свои университетские годы вступила в объединение польских студентов – коммунистическую молодежную организацию. Я быстро разочаровалась в университетской жизни и, воодушевленная массовыми студенческими протестами в Польше весной 1968 года, присоединилась к студенческой оппозиции. Там я помогала подпольным организациям, в которых обсуждались табуированные в классической образовательной среде темы.

В том же году я стала членом Руха, влиятельного оппозиционного движения со своим подпольным журналом «Информант». Моя задача была собирать данные из засекреченных материалов Польского агентства печати и адаптировать их в настоящий материал для журнала. Два года прошли в бешеном темпе.

Затем в 1970-м меня арестовали, дали срок, и передо мной открылся целый новый мир. Моим первым и неизгладимым впечатлением тюрьмы в Лодзи была…грусть. Тюрьма, в которой я сидела, была полна молодых девушек, не всегда политзаключенных, а просто попавших туда из-за отсутствия опеки. Если бы карательная система была устроена по-другому, если бы она функционировала лучше, то может быть их это спасло бы от такой судьбы.

Поразительно, но жизнь внутри тюрьмы во многом оказалась такой же, как жизнь за ее пределами. Надзиратели, злоупотребляющие своей властью над беззащитными заключенными не так уж отличались от моих школьных учителей. Атмосфера в тюрьме была похожа на атмосферу в Польше в начале 70-х, и тогда я поняла, что неспроста жизнь в авторитарном государстве сравнивают с жизнью в тюрьме. Разница была лишь в том, что в тюрьме темная сторона жизни в коммунистической стране проявлялась резче и отчетливее. Все было видно яснее.

Внезапно я поняла, что в слепом гневе уже ору на
него в ответ. Испугавшись, он побежал, но я
погналась за ним до его кабинета

В общем, я держалась тихо и мирно, зная, что ссора с тюремными работниками может плохо кончиться. Но однажды я все-таки потеряла терпение. Эта история стала легендой, передаваемой из поколения в поколение лодзинских заключенных.

Дело было в 1971-м. Я была в своей камере с двумя сокамерницами. Одна из них пыталась помыться и, будучи девушкой очень застенчивой, попросила нас отвернуться, что мы и сделали. Мы стали смотреть в окно, чтобы чем-то себя занять. Но надзиратель заподозрил, что мы пытаемся передать секретное послание наружу, что, разумеется, было запрещено. Он вызволил нас из камеры и в итоге решил, что это я виновата! Он повел меня в свой кабинет, крича на меня всю дорогу. Я старалась держаться спокойно, но его это еще больше злило.

Внезапно я поняла, что в слепом гневе уже ору на него в ответ. Это было настолько шокирующе и неожиданно, что он попятился, но я надвигалась на него в бешенстве, все еще крича. Испугавшись, он побежал, но я погналась за ним до его кабинета, где он заперся. Все еще в ярости, я попыталась сбить дверь ногой, но она отказался отпираться. Через пару минут я успокоилась и ушла в свою камеру, оставив надзирателя в своем прибежище. Естественно, все в тюрьме были ошеломлены. Такого отродясь не случалось. Самое удивительное, что мне за это ничего толком и не было: надзиратель довольствовался тем, что мне передавал мне моих посылок. Вскоре, в апреле 1971-го, меня выпустили.

После освобождения меня отчислили из университета из-за тюремного срока, так что мне пришлось заканчивать учебу в другом месте. Меня приняли в католический университет Люблина, главное академическое убежище для молодых политических изгоев вроде меня в коммунистическую эпоху. В 1976-м я наконец получила диплом по филологии и литературе. Моя диссидентская активность продолжалась и в 70-х: с комитетом по защите работников, успешной августовской забастовкой на ленинской верфи в Гданьске и движением Солидарность; жизнь была полна возможностей и трудностей. К сожалению, радость от победы в Гданьске продлилась недолго. В декабре 1981 ввели военное положение, и я была вынуждена уйти в подполье и скрываться от спецслужб.

Как начала жить в бегах, использовала только фальшивые документы. Это значит, что, когда меня арестовали, я не могла использовать паспорт, так как мои документы принадлежали кому-то другому. Без надлежащих документов посадить они меня не могли, поэтому я провела долгие часы, а затем и дни в ожидании, в ужасных условиях в полицейском участке. Камеры были забиты до отказа, с шестью, семью, восемью, а то и десятью людьми, запиханными в шесть квадратных метров, где не было ни кроватей, ни водопровода. Камеры были рассчитаны только на сутки задержания, но я там провела шесть дней.

Я мечтала о тюрьме как о какой-то земле обетованной

Всю ночь дверь открывалась, и к нам подбрасывали девочек из города. Первые пришедшие забивали места на деревянной платформе, а остальные ложились рядом друг с другом на полу. Было тяжело уснуть с массой тел, духотой и зловонием от туалета. Нам не разрешали иметь никаких личных предметов – ни спичек, ни зубных щеток, ни расчесок. Сидишь круглосуточно в одной одежде, о том, чтобы помыться, не могло быть и речи. Я отказывалась проводить в ванной комнате больше, чем минуту, и заходила, зажимая нос. Я даже не пыталась мыться, так как вода из-под крана была настолько грязной и вонючей, что это было противоположно смыслу умывания – ты просто провоняешь!

Честно говоря, я испытала сильное облегчение, когда меня повели наверх на допрос, потому что там хотя бы я могла помыть лицо и руки и посидеть на нормальном унитазе. Я даже начала мечтать о том, чтобы меня перевели в настоящую тюрьму. В тюрьме я хотя бы знала, что у меня будут собственная кровать с бельем, регулярное питание, прогулки и вода. Я мечтала об этом как о какой-то земле обетованной. Но они меня туда не отправляли, потому что у меня не было документов. Меня сфотографировали на временные документы, и вся эта история затянулась надолго, в типичном для бюрократии Польской Народной Республики порядке. В этой стране без правильных бумажек даже не посадят!

5 июля 1982 года меня послали в знаменитую тюрьму на Раковецкой улице в Варшаве. Хотя дело против меня было слабым, и прокуратура с трудом нашла, в чем меня обвинить, меня держали в заключении весь судебный процесс. Примерно в этот период я во второй раз потеряла самообладание и влезла в бессмысленный спор из-за табуретки.

Была осень, и нам выдавали куртки, чтобы выйти на прогулку. Куртки эти – Господи помилуй! - вонючие, грязные, пыльные тряпки, что мыла много лет не видали. Они вызывали только отвращение. Однажды, складывая одежду, я положила куртки на пол. Командир подразделения, на самом деле вполне приятный вежливый человек, вошел и спросил: «Почему государственная собственность оказалась на полу?» «Государственная собственность, товарищ командир? – ответила я в возмущении. – Эта куча мусора? Вы считаете, мне стоит положить ее на чистые, постиранные вещи, чтобы они тоже стали грязными? Пол, в конце концов, чистый, ничего с ними там не случится». Он решил показать мне, кто хозяин: «В таком случае, возьмите табуретку и положите куртки на нее. Государственная собственность не должна валяться на полу».

Но табуретка, на которую он указывал, была нам нужна под карты. Поэтому я спокойно заявила, что не могу выставить еще одну табуретку, так как нас четверо и, следовательно, нам нужны четыре табуретки. Если он мог бы достать нам пятую, то мы были бы очень рады, ведь, боже упаси, чтобы мы использовали государственную собственность не по назначению. До отбоя было еще три часа, и нам нужна была табуретка. Он сказал, что мы и на кроватях посидеть можем. Я ответила, все еще спокойно, что ему не надо мне это объяснять, потому что я и так знаю, что после 6 часов вечера нам разрешено лежать и сидеть на кроватях, и что сегодня я бы хотела сидеть на табуретке.

Слово за слово, мы оба разозлились. Внезапно он ворвался в камеру, чтобы взять табуретку, что было запрещено. Я сразу села на свою табуретку и другие две женщины сели на свои. Третья встала, как трусиха, так что я ее быстро схватила, думая: «Не отдам эту чертову табуретку, не отдам». Командир вздернулся и начал кричать что-то смотрителю, угрожая позвонить бог знает кому. Дверь в камеру была открыта, я сидела на табуретке, вцепившись во вторую, бешеная до невозможности, и знала, что если сейчас сдамся, то буду слабачкой и надо мной будут издеваться другие заключенные. В конце концов он ушел. Я слышала, как командир жалуется начальнику смены, который сказал: «Ты с ума сошел, поднимать такой шум и гам из-за табуретки? Оставь им их табуретку!» Разозленный командир вернулся и хлопнул нашей дверью. Позже, он доложил на меня по какому-то другому поводу, но табуретки остались при нас и куртки остались на полу. Я победила. 15-го октября 1982-го меня отпустили, потому что суд не мог вынести приговор.

Тюрьма отнюдь не сломила мой свободный дух

Если сравнивать две эти тюрьмы, ту, в Лодзи, в которой меня держали в 1970-м и другую, в Варшаве, где я была в 1982-м, то сложно сказать, какая из них лучше, а какая хуже. Какие-то вещи были лучше в Лодзи, какие-то – в Варшаве. Кормили плохо и там, и там, но зато в Варшаве я не голодала. В Лодзи единственная надежда была на получение еды от друзей и родственников на свободе. Так что посылок все ждали с огромным нетерпением.

В конечном счете у меня немного травматических воспоминаний о тюрьме. Наоборот, я пытаюсь найти в этом что-то позитивное! Раз уж я там застряла, то я проводила время за чтением и прочла таким образом много польской классики. В то же время я все время чувствовала себя усталой и бесполезной. Я очень завидовала таким людям, как Адам Михник, который умственно развивался в тюрьме и писал. У меня никогда бы на это не хватило энергии. Во время частых допросов я тратила все свои силы, чтобы хранить молчание. Мне нужно было следить за каждым словом, потому что малейшая деталь могла бы выдать меня или моих друзей.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Тюрьма отнюдь не сломила мой свободный дух. Знакомства, завязавшиеся в тюрьме, даже помогли мне в темные времена 80-х. А оппозиционная работа, которая дается мне наиболее естественно, сформировала всю мою последующую жизнь. Хоть война наконец закончилась, память о ней осталась.



История Иоанны Щенсны основана на ее личных письменных воспоминаниях, а также на внешних источниках, которые были переписаны и вставлены здесь в дополнение к повествованию.

В 1970 году я впервые получила тюремный срок. Я была тогда студенткой на факультете филологии и литературы в Лодзинском университете. Будучи 21-летней девушкой я была полна идей и ничего не знала о тюремной жизни. Я никогда раньше и не думала о тюрьме, у меня просто не было на то причин. В районе, где я росла, никто никогда не сидел. По крайней мере, я таких не знала…

История начинается с момента, когда я в свои университетские годы вступила в объединение польских студентов – коммунистическую молодежную организацию. Я быстро разочаровалась в университетской жизни и, воодушевленная массовыми студенческими протестами в Польше весной 1968 года, присоединилась к студенческой оппозиции. Там я помогала подпольным организациям, в которых обсуждались табуированные в классической образовательной среде темы.

В том же году я стала членом Руха, влиятельного оппозиционного движения со своим подпольным журналом «Информант». Моя задача была собирать данные из засекреченных материалов Польского агентства печати и адаптировать их в настоящий материал для журнала. Два года прошли в бешеном темпе.

Затем в 1970-м меня арестовали, дали срок, и передо мной открылся целый новый мир. Моим первым и неизгладимым впечатлением тюрьмы в Лодзи была…грусть. Тюрьма, в которой я сидела, была полна молодых девушек, не всегда политзаключенных, а просто попавших туда из-за отсутствия опеки. Если бы карательная система была устроена по-другому, если бы она функционировала лучше, то может быть их это спасло бы от такой судьбы.

Поразительно, но жизнь внутри тюрьмы во многом оказалась такой же, как жизнь за ее пределами. Надзиратели, злоупотребляющие своей властью над беззащитными заключенными не так уж отличались от моих школьных учителей. Атмосфера в тюрьме была похожа на атмосферу в Польше в начале 70-х, и тогда я поняла, что неспроста жизнь в авторитарном государстве сравнивают с жизнью в тюрьме. Разница была лишь в том, что в тюрьме темная сторона жизни в коммунистической стране проявлялась резче и отчетливее. Все было видно яснее.

Внезапно я поняла, что в слепом гневе уже ору на
него в ответ. Испугавшись, он побежал, но я
погналась за ним до его кабинета

В общем, я держалась тихо и мирно, зная, что ссора с тюремными работниками может плохо кончиться. Но однажды я все-таки потеряла терпение. Эта история стала легендой, передаваемой из поколения в поколение лодзинских заключенных.

Дело было в 1971-м. Я была в своей камере с двумя сокамерницами. Одна из них пыталась помыться и, будучи девушкой очень застенчивой, попросила нас отвернуться, что мы и сделали. Мы стали смотреть в окно, чтобы чем-то себя занять. Но надзиратель заподозрил, что мы пытаемся передать секретное послание наружу, что, разумеется, было запрещено. Он вызволил нас из камеры и в итоге решил, что это я виновата! Он повел меня в свой кабинет, крича на меня всю дорогу. Я старалась держаться спокойно, но его это еще больше злило.

Внезапно я поняла, что в слепом гневе уже ору на него в ответ. Это было настолько шокирующе и неожиданно, что он попятился, но я надвигалась на него в бешенстве, все еще крича. Испугавшись, он побежал, но я погналась за ним до его кабинета, где он заперся. Все еще в ярости, я попыталась сбить дверь ногой, но она отказался отпираться. Через пару минут я успокоилась и ушла в свою камеру, оставив надзирателя в своем прибежище. Естественно, все в тюрьме были ошеломлены. Такого отродясь не случалось. Самое удивительное, что мне за это ничего толком и не было: надзиратель довольствовался тем, что мне передавал мне моих посылок. Вскоре, в апреле 1971-го, меня выпустили.

После освобождения меня отчислили из университета из-за тюремного срока, так что мне пришлось заканчивать учебу в другом месте. Меня приняли в католический университет Люблина, главное академическое убежище для молодых политических изгоев вроде меня в коммунистическую эпоху. В 1976-м я наконец получила диплом по филологии и литературе. Моя диссидентская активность продолжалась и в 70-х: с комитетом по защите работников, успешной августовской забастовкой на ленинской верфи в Гданьске и движением Солидарность; жизнь была полна возможностей и трудностей. К сожалению, радость от победы в Гданьске продлилась недолго. В декабре 1981 ввели военное положение, и я была вынуждена уйти в подполье и скрываться от спецслужб.

Как начала жить в бегах, использовала только фальшивые документы. Это значит, что, когда меня арестовали, я не могла использовать паспорт, так как мои документы принадлежали кому-то другому. Без надлежащих документов посадить они меня не могли, поэтому я провела долгие часы, а затем и дни в ожидании, в ужасных условиях в полицейском участке. Камеры были забиты до отказа, с шестью, семью, восемью, а то и десятью людьми, запиханными в шесть квадратных метров, где не было ни кроватей, ни водопровода. Камеры были рассчитаны только на сутки задержания, но я там провела шесть дней.

Я мечтала о тюрьме как о какой-то земле обетованной

Всю ночь дверь открывалась, и к нам подбрасывали девочек из города. Первые пришедшие забивали места на деревянной платформе, а остальные ложились рядом друг с другом на полу. Было тяжело уснуть с массой тел, духотой и зловонием от туалета. Нам не разрешали иметь никаких личных предметов – ни спичек, ни зубных щеток, ни расчесок. Сидишь круглосуточно в одной одежде, о том, чтобы помыться, не могло быть и речи. Я отказывалась проводить в ванной комнате больше, чем минуту, и заходила, зажимая нос. Я даже не пыталась мыться, так как вода из-под крана была настолько грязной и вонючей, что это было противоположно смыслу умывания – ты просто провоняешь!

Честно говоря, я испытала сильное облегчение, когда меня повели наверх на допрос, потому что там хотя бы я могла помыть лицо и руки и посидеть на нормальном унитазе. Я даже начала мечтать о том, чтобы меня перевели в настоящую тюрьму. В тюрьме я хотя бы знала, что у меня будут собственная кровать с бельем, регулярное питание, прогулки и вода. Я мечтала об этом как о какой-то земле обетованной. Но они меня туда не отправляли, потому что у меня не было документов. Меня сфотографировали на временные документы, и вся эта история затянулась надолго, в типичном для бюрократии Польской Народной Республики порядке. В этой стране без правильных бумажек даже не посадят!

5 июля 1982 года меня послали в знаменитую тюрьму на Раковецкой улице в Варшаве. Хотя дело против меня было слабым, и прокуратура с трудом нашла, в чем меня обвинить, меня держали в заключении весь судебный процесс. Примерно в этот период я во второй раз потеряла самообладание и влезла в бессмысленный спор из-за табуретки.

Была осень, и нам выдавали куртки, чтобы выйти на прогулку. Куртки эти – Господи помилуй! - вонючие, грязные, пыльные тряпки, что мыла много лет не видали. Они вызывали только отвращение. Однажды, складывая одежду, я положила куртки на пол. Командир подразделения, на самом деле вполне приятный вежливый человек, вошел и спросил: «Почему государственная собственность оказалась на полу?» «Государственная собственность, товарищ командир? – ответила я в возмущении. – Эта куча мусора? Вы считаете, мне стоит положить ее на чистые, постиранные вещи, чтобы они тоже стали грязными? Пол, в конце концов, чистый, ничего с ними там не случится». Он решил показать мне, кто хозяин: «В таком случае, возьмите табуретку и положите куртки на нее. Государственная собственность не должна валяться на полу».

Но табуретка, на которую он указывал, была нам нужна под карты. Поэтому я спокойно заявила, что не могу выставить еще одну табуретку, так как нас четверо и, следовательно, нам нужны четыре табуретки. Если он мог бы достать нам пятую, то мы были бы очень рады, ведь, боже упаси, чтобы мы использовали государственную собственность не по назначению. До отбоя было еще три часа, и нам нужна была табуретка. Он сказал, что мы и на кроватях посидеть можем. Я ответила, все еще спокойно, что ему не надо мне это объяснять, потому что я и так знаю, что после 6 часов вечера нам разрешено лежать и сидеть на кроватях, и что сегодня я бы хотела сидеть на табуретке.

Слово за слово, мы оба разозлились. Внезапно он ворвался в камеру, чтобы взять табуретку, что было запрещено. Я сразу села на свою табуретку и другие две женщины сели на свои. Третья встала, как трусиха, так что я ее быстро схватила, думая: «Не отдам эту чертову табуретку, не отдам». Командир вздернулся и начал кричать что-то смотрителю, угрожая позвонить бог знает кому. Дверь в камеру была открыта, я сидела на табуретке, вцепившись во вторую, бешеная до невозможности, и знала, что если сейчас сдамся, то буду слабачкой и надо мной будут издеваться другие заключенные. В конце концов он ушел. Я слышала, как командир жалуется начальнику смены, который сказал: «Ты с ума сошел, поднимать такой шум и гам из-за табуретки? Оставь им их табуретку!» Разозленный командир вернулся и хлопнул нашей дверью. Позже, он доложил на меня по какому-то другому поводу, но табуретки остались при нас и куртки остались на полу. Я победила. 15-го октября 1982-го меня отпустили, потому что суд не мог вынести приговор.

Тюрьма отнюдь не сломила мой свободный дух

Если сравнивать две эти тюрьмы, ту, в Лодзи, в которой меня держали в 1970-м и другую, в Варшаве, где я была в 1982-м, то сложно сказать, какая из них лучше, а какая хуже. Какие-то вещи были лучше в Лодзи, какие-то – в Варшаве. Кормили плохо и там, и там, но зато в Варшаве я не голодала. В Лодзи единственная надежда была на получение еды от друзей и родственников на свободе. Так что посылок все ждали с огромным нетерпением.

В конечном счете у меня немного травматических воспоминаний о тюрьме. Наоборот, я пытаюсь найти в этом что-то позитивное! Раз уж я там застряла, то я проводила время за чтением и прочла таким образом много польской классики. В то же время я все время чувствовала себя усталой и бесполезной. Я очень завидовала таким людям, как Адам Михник, который умственно развивался в тюрьме и писал. У меня никогда бы на это не хватило энергии. Во время частых допросов я тратила все свои силы, чтобы хранить молчание. Мне нужно было следить за каждым словом, потому что малейшая деталь могла бы выдать меня или моих друзей.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Тюрьма отнюдь не сломила мой свободный дух. Знакомства, завязавшиеся в тюрьме, даже помогли мне в темные времена 80-х. А оппозиционная работа, которая дается мне наиболее естественно, сформировала всю мою последующую жизнь. Хоть война наконец закончилась, память о ней осталась.



История Иоанны Щенсны основана на ее личных письменных воспоминаниях, а также на внешних источниках, которые были переписаны и вставлены здесь в дополнение к повествованию.